– Не страшно даже сейчас… – сконфуженно говорит Гриша, как будто ей задали вопрос на экзамене, – хотя я боюсь высоты. И крыша мне эта неприятна.
Мнение это – ее собственное, осязаемое и сильное настолько, что Гриша расправляет сутулые плечи. Ильяна оступается и перестает держать Гришу, становясь чуть позади. После долгого бега, после стольких лет борьбы – сколько времени ей потребуется, чтобы отдышаться? Минутка, год, оставшаяся жизнь?
– Прости-и мен-ня, – эхом повторяет Илля, и свистят уставшие легкие, – подними голову. Увидь правду, я тебя прошу.
Гриша поднимает голову нехотя, заставляя себя подчиниться немедленному приказу. Пределы собачьего зрения широки – больше ста метров, – и от своих животных предков такую зоркость Рыкова наследует сполна. Она цепляется за обрывки лозунгов ржаво-красных знамен, и диафильмом меняются шуршащие слайды перед глазами: щелк – на старом советском флаге белой краской «Свободу гибридам»; щелк – на всем фасаде серого здания будто кровью налито: «РЁВ»; щелк – десятки белых полотен-саванов россыпью жемчуга испачканы сажей слов «Хватит убивать детей», «Хватит убивать женщин», «Хватить убивать мужчин»; гнев плещется по городу, и нижние окна уже начинают захлебываться; ослепительно ЩЕЛК – белый транспарант на единственной девятиэтажке в городе гласит:
«Убийцы Григории Рыковой будут наказаны».
Кровавая точка по ткани лениво стекает вниз, и Гриша старается сморгнуть, но глаза от ветра наливаются слезами, и влага холодит щеки. Увиденное не исчезает, и ей кажется, что буквы становятся больше и громче с каждым истерическим взмахом ресниц. Ильяны не слышно. «Это увидят все, – пугается Гриша, – поднимут голову и увидят». Но они, те люди внизу, не прозревают в мгновение (почему-то?), так и идут себе, тянутся по расчерченным по линейке улицам, пристыженные и испуганные неизвестным.
Транспаранты слабо натянуты, и их, как флаги, треплет, но не срывает – ветер на Иллиной стороне. Она благодарно улыбается небу и благословенно вздыхает, взмахивая пустой тревоге вслед. Пути назад нет – и по пожарной лестнице, через пять этажей запасного хода вниз, выйти получится только в новый Славгород.
– Зачем ты так? – сипло шепчет Гриша. Стихия ее перебивает. Не слыша вопрос, Ильяна выпаливает заранее подготовленный ответ.
– Город давно ждал причину, за которую можно бороться. Ты отдала им все – служила верой и правдой столько лет. Мы должны тебя спасти! Иначе они сожрут всех – вне зависимости от вида и возраста, слышишь? – Она перекрикивает голос Гришиного разума и вторгается в душу рывком, выламывает оставшуюся послушную решимость. – Ответь себе! Ты хочешь жить?
Сердце собственное заглушает все – у обеих тарабанит с одинаковой скоростью больше ста ударов в минуту.
– Зачем? – Растерявшись, Гриша пятится к краю. Туда, где и ощущает себя сейчас, к пропасти. Она не хочет решать. – Зачем ты так со мной?
Одно из окон прямо над капитанским столом вынесено вместе с решеткой рецидивистами вот уже пять лет, но дыры в бюджете не позволяют его заделать – так сказано теми, кто сверху – спорить незачем. С погодой свезло, за окном уже вовсю весна. Ночи холодные, дождливые, но вместе с тем март катится к апрелю зелеными проблесками. Даже сам капитан чуть-по-чуть от спячки просыпается, соображать быстрее начинает, хоть все кругом вертится и сменяется трижды на день.
Многое случается, и ко всему привыкаешь – и к лишениям, и к ограничениям, потому что никуда уже не денешься. «Кто сунется к медведю в берлогу?» – сам от этой мысли усмехнулся. Но не вторжения капитан боится, а утечки. Что свои, проверенные и надежные, и те могут воткнуть нож в спину.
Михаил мужчина рукастый, и добротная деревянная решетка на месте зиявшей пустоты, заклеенная изнутри куском матового полиэтилена от мешка с провизией надежно отгораживает его от города. В особо дрянную погоду «створки» шуршат, зимой стоят мерзлые колом, почти как стеклянные. Через такую муть поступает приглушенный свет, но толком ничего не видно – сколько ни вглядывайся, различимы только силуэты. Вирий считать Михаилу все равно некогда, потому он и бумажки наедине вот уже который год. «К тебе больше всего доверия, Миша, – панибратски говорит начальник милиции, по-человечески некрепко сжимая огромную пятерню, – уж от тебя я знаю, чего ждать».
За истерическим криком на том конце провода правду не расслышать. Урывками: «Да как посмели! кинули свой гадкий грязный транспарант на лобовуху! колеса запутались! зам. мэра! въехали в витрину гастронома!» – а за окном у него тишина, никаких сирен, «скорых», спасателей. У пожарных сломана машина и штопаны-перештопаны шланги-рукава – да и будет ли что тушить? Фельдшеры из гор. больницы прибегут на своих двоих, но до них не всегда дозвонишься, болячки весны не боятся – да и будет ли кого лечить?
– Шатунов! В окно выгляни, дурака кусок! – Поросячий визг стреляет прямо в ухо. Пальцы до скрипа сжимают пластиковую красную трубку дискового телефона.
