– Феномен заключенного-надзирателя знаете? – Альберт гордо принимает свою грядущую участь. Вороны не разлетаются от угроз, как голуби. – Какую роль не исполняйте, все равно вы в тюрьме. Просто стороны от решетки – разные…
– Прекратите этот цирк! – Рудым крепко ударяет кулаком по столу. Его сухая старая рука скрипит изношенными суставами, и все оборачиваются на шум. Все, кроме Альберта. – Он все так же стоит, задрав нос, и презрительно смотрит на обадов перед собой.
От хортов их не отличишь – особенно, когда изучал их анатомию по четырехтомнику Брюхоненко (самый известный человеческой науке вид гибридов!), но Юрий с самого первого знакомства пытается Альберту втолковать, что сходства с ними у него не больше, чем с вириями или аркудами. Но наука, которой Харитонов посвятил жизнь, не признает хортов и обадов разными видами: псовые есть псовые. Только кому уже нужна эта чертова наука! И в корсаковских, и в рудымовских речах – сплошной шелест купюр и бюллетеней.
– Василий Николаевич, – любезно окликает злого мэра Юрий, щуря свои алчные глаза, янтарь в зрачках плещется, – не забывайтесь, пожалуйста. А вы, – оборачивается на своих приспешников, которые до сих пор ожидают от него богатого властного будущего с отдельной надписью в паспорте в графе «вид», – выведите его в подворотню, хорошенько разжуйте ему обадскую теорию. Мы – вид доброжелательный, но боремся за равные права, оттого иногда вынуждены объяснять все на пальцах…
– А что касаемо РЁВа, – вдруг считает нужным вставить Альберт напоследок, зная, что кашлять кровью он будет долго, – вы их главную движущую силу недооцениваете. – Хватает ума не выдать имя, но говорит он причастно и гордо. – Как бы нары не для себя самих драили. Она всех на колени поставит.
Альберта вырубают прямо там, не выводя на улицу. Юрий сам – стулом по спине и затылку. Бархатное сиденье отваливается от старого «венского» каркаса и остается в трясущихся руках. Корсак дышит прерывисто и поправляет спавшие на лоб волосы махом головы назад.
– Мы убрали не того?
Белое мэровское лицо маячит в темноте. Рот искажен в ужасе.
– Я разберусь, – с ложной решительностью обещает Корсак. – Никакой другой гибрид не посмеет занять твое место, Вася. Пока сиди…
Самозванка. Маленькая девочка. Истеричка. Папина дочка. Ильяна лепит кривовато вырезанный трафарет к панели жилого дома, наотмашь бьет по пустым местам строительной кистью. Краска дурно пахнет, и бандана, повязанная на лице, уже не спасает от бьющего в нос отравляющего запаха. Глупая ты. Бесполезная. Бумага закончилась позавчера, клей тоже – уже пятый день после осознания смерти Мгелико она сама ночами слоняется по сквозным улицам и рисует по картонному трафарету. На каждом доме будет красным цветом виднеться – РЁВ. Выжжено.
Киска. Малышка. Дурочка. Сладуля. Петя почти арестовывает ее во время ночной своей смены, неудачно припарковавшись на патрульном «жигуле», приняв за мальчика-вандала, останавливает, а потом тайком от напарницы – отпустит, конечно, и скажет, что сбежала. Рука не тянется к пистолету, что теряй его, что не теряй – для Пети насилие не выход.
И почему-то вскользь спрашивает у нее, глядя на заляпанные руки и растрепанные, придавленные шапкой, волосы: «У тебя все в порядке?»
Телка. Шкура. Шлюха. Тварь. «Ага, – безразлично глядит на него, – мне пора. Много дел». Петя чуть испуганно отступает от нее, она вся как натянутый нерв. Совершенно для него чужая, она запомнилась ему стройной, красивой, деловой. Драные джинсы и обломанные когти не пришлись ему по мужской душе, догадывается Илля. «Это ты делаешь?» – Он указывает на ближайшую метку на гараже неподалеку. «Ага», – неопределенно и отстраненно отвечает Ильяна.
– Как там Гриша?
– Работает. Вроде всего неделя осталась…
– Я знаю. – Она сурово обрывает его. – И тебе лучше сделать хоть что-нибудь полезное.
Ты лезешь не в свое дело. Уйди отсюда. Не нужно перебивать старших. Нельзя быть такой безответственной. Соберись!
– Ты это – ради нее? – «Это» произносит он, как ругательство. Это – борьба, которой Ильяна наконец посвятила себя целиком. Как она жила раньше? Увлекалась этим по выходным, словно незначительным хобби?
Петина напарница скучает на пассажирском сидении, нажимает рукой на клаксон и вынуждает Карпова послушно обернуться. «Щас!» – вскрикивает он резковато. Иллины колючие слова задевают его глубже, чем кажется.
– А ты ради кого? – Зильберман сощурилась. – Для чего живешь?
– Нет у меня времени об этом думать! – шикает Петя. – Просто работаю. Чего мне делать еще?
– И правда! Выбора-то у тебя нет, – издевается она и смело мажет кистью с остатками краски по рукаву Петиной формы. – Теперь повязан с нами.
Сумасшедшая. Ильяна скрывается с глаз быстро, перепрыгивает через железобетонный блок, ограничивающий движение машин на въезде во двор. Вдогонку Петя не бросается, только смотрит на свой испачканный рукав. Весь вечер придется отстирывать в той же ванне, в которой он не смог утопиться. Есть ли он, выбор-то?
