Сегодня ему снова открылись двери Феодоры, и тем не менее он не испытывал радости. Его не беспокоило, что императрица была сегодня холодна с ним, не огорчали колкие слова о том, что ястреб-де опасен для голубки Ирины. Он привык к тому, что эта женщина беспрерывно жалила его. Но сейчас в его сердце вдруг поселился червь и стал точить его, причиняя невыносимую боль. Вспыхнула та самая искра, которую ему так и не удалось погасить ни проклятьями, ни ненавистью. Словно блуждающий огонек, который в тихой ночи вспыхивает посреди вонючего болота, полного отвратительных гадов, и робко трепещет над зеленеющей водой, освещая затаившуюся в ночи мерзость, вспыхнула эта искра в сердце Асбада. И скорее ужасом, нежели радостью, опалила его. Всех придворных дам и роскошных гетер затмила Ирина, и свет, струившийся от нее, вдруг осветил грязь, в которой он утопал. Давно уже потерял он веру в благородство, в характер, в правду. Языком он славил Христа, а в сердце своем служил кумиру. Но сегодня императрица раздула в его душе неведомое пламя. Асбад высвободил руки из-под головы и прижал их к лицу.
«Неужто я ревную Ирину? Неужто люблю ее по-прежнему? Но разве не подавил я давно последнее биение сердца, которое вызывала любовь? Что такое любовь? Фантом. Лишь в наслаждении истина. И все-таки…»
Асбад вскочил со своего ложа и беспокойно стал шагать по мраморному полу. В сердце его бушевал вулкан. Мутной волной вздымалась страсть в груди и заливала голову. В этих волнах он искал сушу, чтоб бросить якорь, искал и не находил. Он видел в них Ирину, которую терзает мстительная Феодора. В волнах этих вставало ее бледное, залитое слезами лицо, исхудавшие руки тянулись к пене и ловили ее, погружаясь и утопая в бездонных пучинах. Ему казалось, будто Ирина зовет на помощь, будто с тихой покорностью она произносит его имя, умоляя вспомнить о любви, в которой он когда-то клялся, и спасти ее.
В тревоге и смятении снова бросился Асбад на твердое ложе, веки его сомкнулись, тяжелый сон простер над ним свои крылья.
Утро застало Асбада уже за столом. Прямо в глаза ему светило солнце. Его лицо было безмятежным, как гладь Пропонтиды. Хлопнув кулаком по столу, он усмехнулся самому себе.
«Я не пил и все-таки был пьян вчера вечером! Смешно! Закипает кровь в жилах, и муж превращается во влюбленного мальчишку. Запомни, Феодора! Случается и рабу захотеть полной чаши. А огрызки выбрасывают собакам. Ты не получишь Ирины. Ирина будет моей. Ястреб вырвет голубку из пасти лисицы».
Пальцы Асбада погрузились в растрепанные, грязные и неумащенные волосы, он зажмурил глаза и задумался. Мелита принесла завтрак на серебряном подносе: фрукты, масло, сладости и подогретое вино. Легкий пар вился над позолоченным сосудом. Девушка стояла перед Асбадом, словно жрица перед идолом, которому она служит. Жаром пылало вино, однако магистр эквитум не пошевельнулся. Мелита поставила поднос на каменный столик, подошла к Асбаду и коснулась его руки. Он вздрогнул и поднял голову.
— Прочь! Оставь меня в покое! — взревел он.
Преданная рабыня, без памяти любившая его, молча вышла; за дверью она опустилась на пол, горючие слезы оросили пурпурные камешки мозаичной звезды.
Не шевелясь, долго сидел палатинец. Нетронутый завтрак остывал на столике, Мелита напрасно приникала ухом к занавесам, чтоб не пропустить миг, когда ее сокол очнется от тяжких дум.
Вдруг Асбад вскочил. Нити его плана стянулись в прочный узел, загадка была решена.
«Быть по сему! Попирует раб, а императрице достанутся крохи! Мне не велено ехать за Ириной. Что ж, пусть едет Рустик! А я напишу Ирине письмо, найду гонца и сегодня же отправлю его. Я открою ей план Феодоры, поклянусь в своей любви и предложу денег, чтоб она скрылась, прежде чем возвратится дядя. Я укажу ей дом своего друга в Адрианополе, ни о чем не стану просить и поклянусь святой троицей, что делаю это из чистой любви. Ирина боится двора, она доверится мне, ну а уж если она окажется у моего друга, можно считать, что она у меня! Феодоре сообщат о ее побеге, и мне представится случай отомстить августе за то, что она не поверила мне».
Не мешкая, он тут же принялся писать письмо Ирине.
После полудня надежный гонец уже мчался с письмом и деньгами по Фессалоникской дороге в Топер.
Весть о смерти Эпафродита взволновала Константинополь. На площадях сенаторы вслух толковали о страшной божьей каре, постигшей хулителя священной особы императора и возмутителя народа против императрицы. Фантазируя, они рассказывали друг другу о том, какие муки уготовил сатана в адском пекле для предателя христиан и защитника варваров. Но, сидя дома, за плотно запертыми дверями, они искренне оплакивали его кончину, а многие просто-напросто не верили, что грек добровольно пошел на смерть. Поэтому на площадях они еще громче трубили о его самоубийстве.