— Пей, старик, набирайся сил! Завтра в полночь ты поцелуешь Истока, клянусь Христом, поцелуешь. Если же слова мои не сбудутся, знай, — я покончу с собой. А теперь помалкивай, ешь, пей и ни шагу из дому!
Он быстро повернулся и вышел.
Радован стоял на каменном полу; слезы его высохли, после долгого воздержания он снова потянулся к кувшину и, шепча обеты богам, счастливый, полный надежды, принялся пить.
Эпафродит тем временем отправил Нумиду с тайным письмом к евнуху Спиридиону. Вызывая его в полночь на беседу, Эпафродит был твердо убежден, что тот придет, пусть даже с риском для жизни. Алчный евнух не знал страха, если предчувствовал хорошую мзду.
Когда опустилась безлунная ночь, все ожило в доме Эпафродита, зашевелились тени в саду среди пиний и олив. Во мраке босые темные фигуры беззвучно двигались от дома через сад к пристани и точно так же, молча, без факелов, неслышно ступая, возвращались обратно. К морю по тропинке люди шли, согнувшись под бременем своей ноши, а назад они словно плыли по воздуху, тяжело дыша. Изредка у пристани мимо сада Эпафродита пробегал красный огонек.
Прошла полночь. Заснула Пропонтида, мелкие волны укачали ее, заплясали красные огоньки на кораблях.
И тогда от оливковой рощи отвалили четыре тяжелые ладьи. Волны захлестывали их, белая пена то и дело перекатывалась через борта. Словно четыре татя, ползущие на брюхе по зеленой траве, скользили груженые ладьи по морю, бесшумно приближаясь к паруснику Эпафродита.
А он сам сидел в перистиле, усталый и возбужденный. Он понимал, что снова затеял игру с Феодорой, и теперь уже не на жизнь, а на смерть. Велика была его любовь к Истоку и Ирине. Но гордость превосходила ее. Не только в спасении варвара, подарившего ему жизнь, видел теперь свою цель Эпафродит. Перехитрить Феодору, обмануть самого Юстиниана и затем исчезнуть — исчезнуть победителем с улыбкой на устах, — вот чего он желал. Все свое богатство, золото и серебро, произведения искусства, о которых не ведал двор, почти всю свою кассу он доверил ладьям и волнам. И сделал это, будучи под следствием; зародись сегодняшней ночью малейшее подозрение, и утром его корабль конфискуют. Его бесценные камни засверкают на голове Феодоры, из его драгоценных сосудов императрица будет поить дворцовых щеголей, а его тяжелый кованый сундук, полный золотых монет, проглотит ненасытная пасть государственной казны. Он же получит взамен цепь на шею и будет брошен в подземную темницу дворца, по соседству с Истоком.
Представив себе всю опасность, которой он подвергается, Эпафродит вздрогнул; он слышал биение своего сердца и стук крови в висках.
«Назад! Пока не поздно!.. Нет! Никогда! Смерти покорюсь, Феодоре — никогда! Чтобы грек подчинился византийской блуднице! Никогда!»
Он сжал губы, нахмурился, во взгляде его сверкнула решимость: нет, пусть даже палач нацелит свой нож в его сердце — он не отступит ни на шаг.
Со стоическим спокойствием Эпафродит сунул руку в серебряный ящичек, стоявший рядом на каменной скамье, вытащил горсть фиников и принялся бросать их в бассейн, где резвились золотые рыбки.
Однако, несмотря на свой стоицизм, он со все возрастающей тревогой посматривал сквозь имплювий на небо, на рваные облака. Звезды говорили о том, что полночь давно миновала.
«Почему его нет? — думал Эпафродит. — Может быть, зная, что я под следствием, он не верит мне? А как без его помощи найти путь к Истоку? Двадцати отборных палатинцев-славинов достаточно, чтобы пробиться силой. Но куда? Ходы в темницах Феодоры неизвестны никому. Проклятый евнух!»
В сердцах он швырнул в воду целую пригоршню фиников — брызги оросили белый мрамор.
Вдруг появился Нумида.
— Все на паруснике, светлейший!
— Не приметил ли ты какой-нибудь подозрительной лодки или тени?
— Не приметил, светлейший! Море словно умытое, пристань хорошо осмотрели — нигде никого!
— Почему нет Спиридиона? Ты спрашивал у привратника?
— Спрашивал, всемогущий!
— Никто не стучал?
— У ворот все тихо!
Эпафродит умолк. Нумида заметил, как по его лицу пробежала тень.
В это мгновение оба услыхали поспешные шаги в атриуме.
Эпафродит встал, Нумида спрятался за коринфской колонной у входа.
В комнату, задыхаясь, вбежал старый раб и упал к ногам Эпафродита.
— Предатель! О всемогущий, предатель!
Эпафродит побледнел. Но скрыл от раба тревогу и спросил:
— Предатель? Кто такой? Где ты его увидел?
— Приплыл по морю в лодке, мы поймали его.
— Он не ушел от вас?
— Нет, всемогущий! Он связан, и мы заткнули ему рот, чтоб не кричал.
— За ним, Нумида! Приведи сюда этого человека!
Рабы убежали, Эпафродит расхаживал по мозаичному полу, постукивая себя пальцами по лбу. «Если она пронюхала о моих намерениях, то правду говорят люди — сам сатана ей помогает».
Он почувствовал, как рука Феодоры снова тянется, чтоб сорвать его замыслы, как рушатся все его хитросплетения, а сеть, приготовленная для императрицы, затягивается вокруг его собственной шеи.
Ему не терпелось увидеть лазутчика.
Прошло несколько минут, в комнату вошел Нумида, а с ним — в маске — евнух Спиридион. Плащ его был разорван, на губах выступили капли крови.