Я знал, что сделаю тут кучу денег. Надзор за фермой был таким слабым, что я мог притаскивать туда что угодно. Я подрядился проверять ограду — это означало, что, вооружившись пассатижами, я объезжал ферму по периметру на тракторе, контролируя, чтобы коровы не прорвались где-нибудь. Это давало мне три-четыре часа полной свободы ежедневно. В конце первого дня на ферме я позвонил Карен с местного телефона. Это был вечер среды. В субботу мы встретились с ней в полях за пастбищем и впервые за два с половиной года занялись любовью. Она принесла с собой простыню и большую сумку, полную выпивки, итальянской салями, колбас, особых маринованных перчиков и прочей снеди, которую непросто достать посреди Пенсильвании. Я протаскивал всё это в Льюисбург, складывая в пластиковые пакеты, спрятанные внутри двадцатилитровых фляг с молоком, которые мы доставляли на тюремную кухню. Там наши сообщники распаковывали посылку.
Не прошло и недели, как я связался с людьми, наладившими доставку колёс и травки. Колумбиец Моно по прозвищу Мартышка, из Джексон Хайтс, привозил мне травку, свёрнутую в компактные тугие цилиндры. Я закопал в лесу несколько пластиковых канистр и начал делать запасы. Там у меня были припрятаны ящики со спиртным. Пистолет. Я даже Карен заставлял привозить большие сумки с травкой, когда запасы начинали истощаться. Выбравшись на ферму, я снова вернулся в бизнес.
При этом я вкалывал по восемнадцать часов в день. Вставал в четыре утра, если телились коровы. А если надо было почистить трубы — торчал на ферме до поздней ночи. Я был самым трудолюбивым и старательным работником из всех, кто когда-либо появлялся в тюремном молочном хозяйстве, — даже охранники признавали это.
Между трудами праведными я вовлёк в торговлю колёсами и травкой Пола Маццеи, питтсбургского паренька, который как раз и сел в Льюисбург за сбыт марихуаны. У него были отличные поставщики на свободе, а я организовал доставку товара за стену. Сбытом взялся рулить Билл Арико из лонг-айлендской банды, мотавший срок за ограбление банка. Фактически Арико очень быстро стал крупнейшим поставщиком ганджубаса в Льюисбурге. Билл продавал примерно полкило травки в неделю, что приносило от пятисот до тысячи долларов. Другие парни занимались колёсами и ЛСД. Многие из них за ЛСД и сидели. Тюрьма была огромным рынком. Ворота открылись, и она превратилась в мечту бизнесмена.
Кокаин я приносил сам. Такое дело никому доверить было нельзя. Травку же паковал в гандбольные мячики — резал их пополам, а потом снова склеивал скотчем. Прежде чем перекинуть их через стену, я звонил служащему тюремной больницы, конченому наркоману, который предупреждал моих дистрибьюторов, что пора подтягиваться к гандбольной площадке. Трава была так плотно упакована, что я запросто перекидывал полкило или даже килограмм, использовав всего несколько мячей.
Единственной проблемой стали мои собственные боссы. Поли к тому времени уже отправился домой, но Джонни Дио был здесь, и он не хотел, чтобы кто-то из нашей банды занимался наркотой. С точки зрения морали ему было на это плевать. Он просто хотел избежать лишних проблем с копами. Но мне нужны были деньги. Если бы Джонни давал их в достаточном количестве для поддержки меня и семьи — нет проблем. Но Джонни ничего не платил. Чтобы нормально жить в тюрьме, требовались бабки, и торговля наркотой оказалась лучшим способом их заполучить. Так что свою деятельность мне приходилось держать в секрете. Но, как я ни старался, однажды всё вскрылось. Сцапали одного из моих дилеров, хранившего товар в сейфе в кабинете священника.
Джонни Дио использовал этот кабинет под собственный офис — звонил оттуда адвокатам и друзьям, — а теперь малину прикрыли. Он рвал и метал. Мне пришлось умолять Поли поговорить с сыном Дио, чтобы тот убедил отца не убивать меня. Поли спросил, правда ли, что я торгую наркотой. И я соврал. Сказал, что нет, разумеется. Поли поверил. С какой стати ему было не верить? До того как начались все эти дела Льюисбурге, я даже косяка забить не мог.
