Никто не смеется, но Гелон смотрит на меня так, будто рад, что я это сказал. Он кивает и начинает напевать музыку из сцены. Сначала он один, потом присоединяется Дарес. Хористы начинают переступать под ритм, и ему подыгрывает звон цепей, добавляя живости. Нума расхаживает перед ними. Он еще не Медея, но уже и не он. Наконец Страбон тоже начинает напевать, прижав деревянную лошадку к губам, будто музыкальный инструмент. Они начинают сцену сначала, и, кажется, явление Битона добавило сцене нужных красок и ужаса, потому что теперь она лучше, чем была, в ней больше безумия, грусти, отчаяния, и я думаю: это все правда.
Мы – режиссеры.
Я прямо говорю Гелону, зачем мне нужны деньги. Звучит так себе: мол, дай мне золота, чтобы Дисмас разрешил мне часок погулять со своей рабыней по пляжу. Он меня сразу пошлет. Не сомневаюсь, но спросить надо.
– Ладно.
– Что?
Гелон достает кошель и отсыпает горсть монет.
– Есть одно место, – говорит он тихо. – Маленькая бухта, где-то в миле от Ахрадинских врат.
– Да?
– Мы с Десмой туда ходили, когда только начали встречаться. Море совсем неподвижное, и вечером можно смотреть на городские огни, но никого, кроме вас, нет. И дельфинов видно. Лампон, там так красиво.
Я хочу его обнять, сказать, что никогда не забуду, – но не говорю. Просто кладу монеты в карман и говорю, что потом приду на репетицию и что пусть он возьмет оружие, потому что Битон свое слово сдержит.
– Я тоже.
– Конечно, дружище. Ты и победишь, но лучше перестраховаться.
Гелон хмурится – кажется, понимает, что я это не серьезно, – но ничего не говорит, и мы прощаемся.
Я не иду к Дисмасу сразу. Сначала я захожу домой и переодеваюсь в хитон цвета молнии и крокосы. Я капаю себе на ладони оливкового масла из амфоры на столе и втираю в волосы и бороду, накручивая завитки на пальцы изо всех сил. Зеркала нет, чтобы посмотреться, но ладно, и так сойдет. Мамка держит небольшой участок за домом. Не настоящий сад – его хватает только вырастить овощей на рагу да цветов для подоконника. В этом году почти нет цветов, потому что засуха была, и я не хочу их срывать, потому что она этих гаденышей месяцами растила, целые мили ходила к городскому колодцу за водой, но похрен. Она же хочет внуков. Я срываю под корень все то немногое, что расцвело, и захожу обратно, чтобы втереть еще масла в кудри и в бороду.
Теперь я готов.
Вечерние посетители еще не нагрянули, и у Дисмаса в таверне сонно. Он возится за стойкой сам, протирает чаши тряпкой.
– Отлично выглядишь, Лампон, – говорит он. – Она наверху, собирается. Выпьешь?
– Не, спасибо, – говорю.
– Лира! – кричит он. – Давай живее. Он пришел.
Дисмас оборачивается ко мне, улыбаясь:
– Три драхмы. Ты, главное, не забудь, чтобы к вечеру она вернулась. Тут после заката яблоку негде упасть, а я уже уйду.
Я отдаю ему деньги.
– Благодарю.
Сегодня даже не жарко, но по моему лицу струится пот. Я утираюсь, и рука у меня жирная от масла, да еще и трясется.
– Слушай, а налей мне по-быстрому.
– Катанское красное?
– А есть что покрепче?
Дисмас достает темную бутыль с оранжевой крошкой в глине, похожей на искры, и наливает из нее в чашу совсем чуть-чуть.
– И все?
– Попробуешь – поймешь.
Я выпиваю залпом и меня чуть не рвет.
– Ебать, – едва выговариваю я, – это что такое?
– Скифское. Я этим вообще обычно столы протираю, но тебе, похоже, было надо.
Та еще мерзость. У меня жжется в глотке и в груди, но вместе с болью я чувствую, что расслабляюсь. Нервы все еще шалят, но мне уже не кажется, что в животе у меня извиваются змеи – так, черви, – и я напоминаю себе, что она – просто рабыня. Делов-то, Лампон. Просто рабыня.
– Вот она.
За стойкой открывается дверь, и выходит Лира: нерешительно, даже застенчиво. На ней зеленое платье из тонкой, почти прозрачной ткани. Обычно за работой она убирает волосы, но сейчас они распущены, спадают на плечи густыми, темными, лоснящимися локонами, и я дергаюсь, будто меня кто-то ударил. Она пиздец как хороша.
– Это тебе, – говорю я, отдавая ей цветы.
– Что скажешь? – спрашивает Дисмас.
– Спасибо, они чудесные.
Она прижимает их к носу.
– Чтобы к закату вернулась.
Дисмас провожает нас до двери таверны, как будто он ее отец. И я представляю, что так и есть. Она – сиракузянка, и я ухаживаю за ней, как положено, и отец все одобряет. Вроде помогает, и я уже воспрянул было духом, но тут Дисмас наклоняется к ней и шепчет на ухо:
– Ты о нем позаботься. Пока смена не начнется, делай все, что он захочет.
Она кивает и снова нюхает цветы, будто хочет прикрыть лицо, и мы выходим вместе.
