– Ну, Медея – женщина, которая убила своих детей, а Гекуба – женщина, чья жизнь кончена, потому что ее детей убили. Есть же связь, правда? Одна все уничтожает, другая все терпит. Здесь есть ритм, и ты прямо в точку попал, когда выбрал Нуму. А вот возьмем Ясона и Кассандру. Какая у них связь? – Я приобнимаю Пахеса. – Ясон – бабник, каких поискать. Так? Все беды от его неверности. Если бы он просто сдержал обещание, которое дал Медее, все бы было замечательно, но нет же. Ему позарез надо было вцепиться в молоденькую и красивую, и из-за этого все идет наперекосяк. А вот насчет Кассандры… – Я обнимаю Пахеса покрепче. – Агамемнон собирается домой, и он победил, как и Ясон. Только его награда – не руно какое-то там, а сама Троя. Мог бы сидеть себе на жопе ровно в Аргосе, пить лучшие вина, и чтоб жена ему на ушко ворковала, но ему нужна молоденькая и красивая, а жена это так не оставит. Она режет его на кусочки, и от этого начинается кровная вражда. Потому что после его смерти дети убивают мать, чтобы отомстить. Понимаешь, они же друг для друга – как разбитые зеркала. Идеально!
Я расхаживаю туда-сюда и весь запыхался. Все слушают меня, не отрывая глаз. Даже детям, кажется, интересно, и они переводят взгляды на Гелона в ожидании ответа.
– В этом что-то есть, но все не так просто. Клитемнестра и так ненавидит Агамемнона. Он принес их дочь в жертву, только чтобы ветер был попутный. – Он замирает, словно его осенило. – А ведь это – аргумент против. Если бы Агамемнон был в пьесе, то, пожалуй, роль бы Пахесу подошла, но его нет. – Он поворачивается к Нуме. – Так?
– Так, – говорит Нума. – Агамемнон только упоминается.
Это – удар, но я еще не готов сдаться. Актеры на главных ролях первыми разбирают еду, и я не допущу, чтобы мы держали Пахеса на пайке для хористов.
– Справедливо. Но ты упускаешь суть. Нам нужно зеркало с трещиной, а не просто то же самое. Надо, чтобы было по-другому, но узнаваемо. И вообще, посмотри на него. Он был рожден, чтобы играть Кассандру. Правда, Пахес?
– Угу, – отвечает Пахес с меньшей уверенностью, чем я надеялся.
Гелон спрашивает детей – те, кажется, не уверены, на чьей они стороне. Потом спрашивает хор, что тупо, потому что, разумеется, они хотят провести пробы, потому что это шанс получить хорошую роль и все, что к ней прилагается.
Мы находим более-менее плоский камень, напоминающий трибуну оратора, и Гелон решает, что это будет площадка для проб. Он велит всем, кто хочет попробовать, выстроиться в очередь, и он примет от каждого монолог Кассандры. К моему удивлению, несколько человек даже не хотят пробовать. Я спрашиваю у одного почему, и он бормочет, что стесняется. Но такие робкие в меньшинстве, и остальные решают попытать удачи. Один за другим они залезают на камень и показывают Кассандру. Получается шероховато. Что бы мы делали без Нумы? Память у него нереальная: он, кажется, помнит реплики Кассандры ничуть не хуже реплик Медеи и подсказывает шепотом тем, кому надо – то есть примерно всем.
Сцену мы выбрали ту, где Кассандру вот-вот увезут на корабль Агамемнона, а там – в Грецию, любовницей. Это – последние слова, которые она произнесет в Трое, и изрекает она пророчество о будущем. Да, умеет Кассандра испортить настроение. Говорит, мол, льются реки крови, и в лодке пробоина, и не уплыть. Мрачно это все, но сильно, конечно, если правильно сыграть. А правильно сыграть никто не может – сразу вспоминаются первые дни, когда мы приходили в карьер. Площадка для проб будто темнеет с каждой попыткой, отбирает у каждого немного боевого духа, и у каждого афинянина меньше уверенности в себе, чем у прошлого. Следующим идти Пахесу, и я жуть как волнуюсь, но улыбаюсь:
– Давай, Пахес, покажи им всем.
Пахес чуть не спотыкается, всходя на камень, но быстро выравнивается и обретает равновесие. Он оглядывается, глубоко вдыхает, кивает самому себе и выкладывается по полной. Не шучу: по полной. Получается куда лучше, чем когда он играет Ясона, и, когда он заканчивает, я гляжу на Гелона и вижу, что он впечатлен. Нума встает и берет Пахеса за руку:
– Прекрасно.
– Гелон, знакомься, это Кассандра. Кассандра, это Гелон.
За нашими спинами кто-то покашливает. Я оглядываюсь, и на камень забирается еще один афинянин. Он стройный, без волос на лице, лет девятнадцати-двадцати, не больше. Кожа у него такая же сухая и бледная, как у остальных, но на ней едва найдешь хоть морщинку, а глаза у него каре-зеленые, с длинными темными ресницами, странно выразительные. Он похож на лань или какое-то другое лесное создание, и впечатление усиливает то, как он стоит на камне – пошатывается на длинных тонких ногах, смотрит пугливо, как олень, кажется, что дрожит всем телом от подавляемого чувства, – и мне становится как-то нехорошо.
– Я хочу попробовать, – говорит он высоким резким голосом.
– Не судьба, – говорю. – Пробы окончены. Да, Гелон?
Гелон качает головой, не отрывая глаз от паренька:
– Как тебя зовут?
– Лин, – отвечает он.
– Давай, Лин. Мы слушаем.
