Лин кивает, озирается по сторонам, поднимает длинные руки и принимается делать такие жесты, будто пытается выцарапать солнце из небосвода.
– Любовницей! – говорит он женственным голосом, но явно своим. – Он, кто разрушил все, что я люблю, разделит со мной ложе. Любовницей, – прямо шипит он, – мне, Аполлоновой слуге, быть ему любовницей. Или мой бог меня оставил? Или все было лишь сном?
Так он и продолжает, и он охуенен. Не знаю, лучше ли он, чем Нума, но точно не хуже, просто другой. Когда Нума играет, видно, как он превращается в персонажа, но с этим пареньком наоборот. Он не превращается, а погружается. Погружается во что-то, что в нем уже было, глубоко внутри, в какую-то пустоту в форме Кассандры. Стоя над нами, он прямо орет слова пророчества, так, что весь свет из нас выходит, и я чувствую, как у меня встают дыбом волосы на шее. Глаз не отвести, хотя хочется. Я кошусь на Страбона, и он всхлипывает; даже Даресу не по себе. Лин все продолжает, трясется на трибуне, будто безумный, руки извиваются, как причудливые цветы под ураганным ветром. Когда он заканчивает, у него изнуренный вид, и он прямо-таки валится с камня, одному хористу приходится его ловить. Никто не хлопает, не восклицает. Все просто смотрят в одну точку, остолбенев. Гелон смотрит на меня, и взгляд у него виноватый, но сомнений нет. Это Кассандра.
– Прости, Пахес, – говорю. – Ты молодчина.
Он кивает, но явно сокрушен. Он выложился, как мог, но все равно даже рядом не стоит с Лином.
После этого мы все какие-то притихшие и ходим, не понимая, что делать дальше. Обсуждают кое-какие сцены, но с которой начать? Да, путь, кажется, туманный. Гелон объявляет небольшой перерыв. Все и так объелись, так что никакой еды, но вина полно, так что всем дают по чаше. Помогает – с каждым глотком все как будто оживляются. Настолько, что работать дальше предлагает Антикл – он уже на ногах, ко всему готов, поглаживает свою серебристую бороду и рассказывает остальным, что главное – практика.
Снова покашливание.
И снова Лин. Он выглядит жутко. Сероватое лицо поблескивает от пота, и он сжимает чашу дрожащими пальцами.
– А Елена? – спрашивает он, неровно дыша. – Кто ее будет играть?
Хористы, которые повеселели, выпив вина, совсем оживляются, услышав, что будут еще одни пробы. И правда, говорят они, а как же Елена? Это же важная роль. Даже детям интересно. Потому что Елену Троянскую знают и ненавидят все. Кассандра – странная, туманная особа, а вот что спартанка – злодейка, всем вполне понятно.
– Да, – говорит Дарес. – Бесспорно, нужно найти актера на эту роль, прежде чем мы продолжим.
Я наклоняюсь к Пахесу и шепчу:
– Хочешь сыграть Елену?
Он кивает, но видно, что запал иссяк, и, если он сейчас опять будет пробоваться, на успех рассчитывать не приходится. По херу, разберемся.
– Не надо проб, – говорю. – Пахес – Елена.
Они все обращают взоры на меня. Я не могу и этот спор проиграть, а то быть мне посмешищем.
– Может быть, – говорит Гелон. – Если он на пробах покажет себя лучше остальных.
– Никаких проб.
– Что?
По-моему, в хоре кто-то посмеивается.
– Дружище, ты подумай. Это же Елена Троянская. Самая прекрасная женщина в мире. С хера ли ей пробоваться на роль? Она просто такая. Ты хочешь, чтобы они тут танцевали и читали слова, чтобы ты решил, кто будет Еленой, на коленях умоляли, можно сказать, а Елена-то ни о чем не умоляет. Она просто такая.
Это хороший аргумент, и я им горжусь. Елена просто такая. Я смотрю на Пахеса, и он улыбается; уже чуть выпрямился.
– Но она же в пьесе умоляет, – говорит кто-то из хористов.
– Да, – говорит другой. – Там же весь смысл сцены в том, что она пытается убедить Менелая ее не убивать, разве нет?
Я слышу, как другие бормочут, соглашаясь, и удивляюсь, как мы до этого докатились. Почему я спорю с этими мудаками в кандалах?
– Ребята, вы уж извините, но вы не на афинском собрании. Вам права голоса не давали.
– Эй, – раздраженно говорит Гелон. – Не надо с ними так разговаривать.
Снова одобрительное бормотание, и, кажется, проб на роль Елены не избежать. А собственно, чем меня это не устраивает? Пахес уже играет Ясона, и, если дело в еде, я сам могу ему давать побольше. Что же мне не дает покоя? Мне нужно выиграть. Либо я режиссер, как и Гелон, либо я здесь для моральной поддержки. Я не против быть вторым режиссером, но главное, чтобы все-таки режиссером. Либо так, либо никак.
– Тогда я уйду.
– Что? – Гелон, кажется, поражен.
– Что слышал. Мне кажется, я немногого прошу. Я думал, мы с тобой вместе этим занимаемся. Может, ошибался, и если так, то ничего страшного. Дорогу в город я знаю.
Повисает тишина, и теперь представление – это мы с Гелоном.
Афиняне, хоть и голодные, и сломленные, хотят знать, что будет дальше. Кто выиграет? Высокий красавчик или хромоногий говнюк, который ходит за ним хвостом? По взглядам я вижу, на кого они ставят, но им все равно интересно, и нужно произнести реплики, сыграть роли. Они стоят и смотрят.
– Тебе это так важно?
– Да.
– Почему?
– Он рожден играть эту роль.
Гелон долго не отводит взгляда, а потом качает головой и бормочет:
