Ее голос не красив, и поначалу я разочарован, но, слушая, как слова срываются с губ, я чувствую, как по коже бегут мурашки, потому что есть в нем что-то дикое – какая-то необычайная жажда жизни и чего-то еще, – и понимаю, что я совсем не знаю эту женщину, только хочу знать. Песня явно нездешняя. В переводе она кажется только страннее. Она про юного пастушка, который влюбляется в девушку, когда видит, как она купается в озере, но боится что-то ей сказать, потому что он беден и лицом не вышел – что ему предложить? Тогда он решает добиться ее любви хитростью. Он залезает на дерево близ озера, высокое и с пышной кроной, а в ту ночь в небе висит полная луна, огромная и желтая, и пастушок решает, что, если он будет говорить от имени луны, убедит девушку, что вовсе он не пастушок, может, она сочтет его достойным – и он забирается на дерево и, изображая, как может, лунный голос, говорит, что он – луна и он на нее запал. Как и следовало ожидать, девушка настроена скептически, но, слушая, как светило хвалится своими подвигами – что оно правит морями, что волки, и волны, и все твари ночные ему подвластны, и что живет оно на небесах, в шике-блеске, и ему прислуживают тысячи подданных, или, по-вашему, звезд, тысячи и тысячи серебристых огоньков, которые затем только и существуют, чтобы подчиняться его приказам, – и девушка верит, очаровывается. Она-то надеялась найти мужа-красавца. С надежной работой, с землей, может, даже с парочкой коров, но выйти замуж за луну, и чтобы ей прислуживали звезды… Мамка с папкой обрадуются. Подружки обзавидуются. Так она и говорит – и пастушок смеется, говорит, что она этого достойна, но чем больше он рассказывает о царстве ночном и о небесных слугах, тем больше сомневается. Он приглядывается к девушке поближе, пока она смотрит вверх взглядом, затуманенным от любви, и она уже не кажется такой красивой. Зубы кривоваты. Левое ухо оттопырено. Не говоря ни слова, он решает, что, может, поторопил события, а потому слезает с дерева и тихонько уходит. Девушка стоит в одиночестве, умоляет луну что-то сказать, хоть что-нибудь. Пастушок бродит по холмам, и он уже не совсем юноша, теперь он – луна, и, завидев кого-то, кто ему приглянется, он прячется и говорит своим новым голосом, и все, кто слышит, влюбляются, и так разбилось множество сердец, поэтому и говорят, что в полнолуние от любви сходят с ума. Но не луна за этим стоит, а безумный пастушок, забывший, кто он такой.
Посетители хлопают, но так, будто потирают руки, чтобы согреться, и все сидят. Хотя нет, не все. Один мужик аплодирует стоя и даже кричит что-то подбадривающее. Один-единственный голос, с каким-то странным призвуком; обернувшись, я вижу Туренна, нашего продюсера. Он за несколько столиков от нас стоит, рот до ушей.
– Смотри, кто нарисовался, – шепчу я Гелону.
Гелон кивает, покрепче сжимая руку, в которой держит чашу.
– Пойдем, – говорит он.
Мне тоже не улыбается с ним болтать, но я еще даже не успел поговорить с Лирой, так что качаю головой:
– Ну не, давай посидим еще. Вечер только начался.
– Как там мои режиссеры?
Туренн присаживается за наш столик и спрашивает, что мы пьем. Услышав ответ, он качает головой, как будто наш выбор его не устраивает, и требует вина, о котором я никогда не слышал. Его приносят с церемонией, в запечатанном, покрытом пылью кувшине. Он наливает вино, темное и вязкое, почти как смола.
– Это Дисмас такое подает?
Туренн качает головой и улыбается:
– Нет, конечно. Я попросил заказать. Таких кувшинов штук десять на всю Сицилию.
Я ничего не говорю, только с сомнением разглядываю черную жидкость и делаю глоток. Она такая густая, что ее можно жевать, кисло-соленая на вкус. Сначала мне хочется выплюнуть вино, но тут оно раскрывается – в груди разливается нежное тепло, как от прикосновения женских рук, – и я делаю еще глоток и смотрю на чашу в недоумении.
– Да, первый глоток вавилонского черного никогда не забудешь.
– Это из Вавилона?
– Если быть точным, с виноградника поблизости.
– Ого. Ты был в Вавилоне?
– Разумеется. – Он оглядывается по сторонам. – Где эта певица? Следует ее одарить. Она чудесна, спору нет. Честно говоря, удивительно слышать такие песни в Сицилии. Не думал, что вы на это способны.
Я чуть не отвечаю, что она из Лидии, но что-то меня останавливает, и вместо этого я говорю:
– Спектакль почти готов.
– Правда?
Он смотрит не на меня, а на Гелона.
– Почти, – говорит Гелон. – Еще неделя-другая, и можно будет начинать.
– А что новая пьеса? Ты все-таки решил ее ставить?
Гелон начинает описывать “Троянок” и что мы собираемся с ними делать. Туренн зачарованно внимает, будто никогда не слышал истории лучше, и я решаю, что лучше времени, чтобы улизнуть и найти ее, не будет.
– Пойду кое-что проверю.
