Ни один из них не поднимает головы, и я ускользаю. Таверна набита битком. От потных тел в воздухе будто висит дымка, так что стен не видно и помещение кажется больше. По пути к стойке приходится протискиваться и пихаться, и парочка посетителей меня материт, и я ругаю их в ответ, но они меня знают, так что ничего мне не будет. Наконец-то я рядом с ней. Она носится туда-сюда, раскрасневшись, и столько держит кувшинов, чаш, мисок с жарким, что кажется, с ними позвякивает само ее тело. Платье грязное, волосы распрямились от пота, но одна вещь новая и в целом чистая: пара желтых башмаков. Первый подарок, который я для нее купил; я по-дурацки радуюсь, видя их у нее на ногах.
– Я – луна, – говорю. – Можно потискать?
Она отрывается от дела и улыбается:
– Даже не мечтай.
– Разве можно так говорить с его небесным величеством?
Она смеется так, что чуть не роняет миску жаркого.
– Дай я закончу, ладно?
– Конечно.
Ждать приходится долго, но наконец все миски и тарелки на местах, и она уводит меня в уголок поговорить.
– Ты здорово пела, – говорю я и беру ее за руку.
Она качает головой, но видно, что рада слышать.
– Я вообще не хотела, меня Дисмас заставил.
– Ничего, ему недолго осталось так делать, моя фараонша.
Она улыбается, но видно, что настроена скептически, поэтому я сжимаю ее руку покрепче, будто хочу, чтобы мы срослись костями, намертво срослись, и спрашиваю, можем ли мы выйти на улицу, потому что нельзя же ухаживать за такой красоткой, когда кругом воняет потом и рыбьими кишками. Лира, кажется, не хочет, но я не отстаю, и наконец она говорит, что готова на пару минут, и мы ускользаем через черный ход. После тумана, висящего в таверне, у меня сбивается дыхание от свежего морского воздуха, и я приобнимаю ее, чувствую под платьем влажное тепло кожи. Лира чуть напрягается, но не отталкивает меня.
– А другие песни у тебя есть?
Она кивает.
– Ты мне споешь? Я хочу послушать все твои песни. Все, какие знаешь, хочу услышать.
От ветра волосы попадают ей в глаза и в рот, приглушая слова, но кажется, она говорит, что да, она меня научит. Кто-то кладет мне на плечо грубую руку. Моя первая мысль – что это кто-то из тех аристосов и сейчас мне зададут трепку, но, обернувшись, я вижу только невысокую тощую фигуру – это Дисмас на меня пялится.
– Вали обратно и наливай, а то они взбесятся, – бросает он Лире, едва глядя в ее сторону.
Она извиняется и бежит внутрь, и мне кажется, я сейчас врежу Дисмасу. Кажется, он понимает это по глазам, потому что отступает на пару шагов и говорить со мной начинает примирительным тоном:
– Лампон, ну ты же сам видел, вся таверна забита. Хочешь с ней говорить – говори. Ты меня знаешь, я человек справедливый. Но делу моему не мешай.
Странно. Разумеется, мой план – выкупить у Дисмаса свободу Лиры и жениться на ней. С Лирой я это обсудил. Даже рассказал по секрету Пахесу сегодня вечером, когда у нас был перерыв на ужин. Но не сказал тому, кому точно нужно знать про этот план, чтобы он претворился в жизнь, – Дисмасу. А почему не сказал? Я в игрушки играю или все по-настоящему? Я улыбаюсь и раскрываю объятия:
– Дисмас, золотой ты человек! Давай обнимемся.
Он пятится еще дальше, опасаясь моего внезапного приступа дружелюбия:
– Ты чего?
Я достаю мешочек с серебром. Все, что я скопил с утренних смен, когда таскал ящики. Немного, но в лунном свете монетки поблескивают ярче, и я потряхиваю кошель, чтобы звенели громче.
– Я хочу купить Лиру.
Его губы растягиваются в ухмылке, но я не уверен, от предвкушения или в насмешку. Он молчит.
– Эй, ты меня слышал? Я хочу ее купить.
– Слышать-то я слышал, но вот хочу ли я ее продавать? В этом весь вопрос.
Мне не приходило в голову, что он может не захотеть ее продавать.
– Конечно, хочешь. Ты же делец. Ты за деньгами следуешь, не за сердцем, поэтому и выигрываешь.
Дисмас кивает, по-видимому, польщенно, но затем печально качает головой:
– Но девочка мне очень дорога. Почти как дочь.
В глазах у него пляшет огонек, о котором лучше не задумываться. Я глубоко вдыхаю и улыбаюсь пошире:
– Слушай, сколько ты хочешь? Давай договоримся.
– Три сотни драхм.
Это как мои самые мрачные опасения, только помноженные на два. Вот что такое три сотни драхм: невменяемые деньги.
Дисмас это знает, вот и говорит:
– Это вместе с моральным ущербом, конечно. Его не выразить деньгами.
– А сейчас ты что, блядь, сделал? За три сотни ты можешь купить двух рабынь.
– Но не таких, как она, – почти шепчет он. – Она же такая одна, правда, Лампон?
