И так нам приходится работать зазывалами. По пути к дому Гелона мы кричим про спектакль прохожим. Орем, что в город приехало потрясающее представление, последняя пьеса Еврипида, и она будет только один раз, в карьере Лаврион. Люди таращатся на нас в недоумении. Полагаю, впечатление мы производим не лучшее: два голяка на телеге, запряженной мулом, едут и орут. Ливиец, кажется, не в духе. Ни слова не сказал с тех пор, как мы тронулись. Не стоило мне называть Алекто сукой, но быть режиссером – та еще нервотрепка, ну бывает, вспылишь иногда. Так я и говорю ливийцу, и еще что не надо обижаться на пустяки, иначе в этом деле никак. Он только моргает и сжимает вожжи покрепче. Но, когда мы оставляем задники и костюмы у Гелона, ливиец говорит, что завтра за нами заедет и подбросит до карьера.
– Молодчина, – говорю. – Далеко пойдешь.
Ливиец уже направляется обратно к Алекто, и мы продолжаем зазывать уже пешком. Сначала идем на рынок, но там уже столько купцов орет, что подробности о нашем представлении теряются за ценами на сыр, соленую рыбу и все остальное, что народу впаривают.
– Нас не слушают, – говорю.
Гелон кивает, но не останавливается. Он застенчивый, что пиздец, даже как-то весело смотреть, как он подходит к людям со своим обычным тоскливым выражением лица и спрашивает, любят ли они трагедию. У него ни красноречия, ни хитрости, но я, как бы ни улыбался во весь рот и ни прыгал, справляюсь не лучше. Но все же мы продолжаем. Я вижу парочку туристов у камня-плахи. Того, пурпурного, где Никия казнили. Тот же экскурсовод стоит и треплется, и история стала еще странней. Теперь Никий не просто умолял о пощаде, он еще и обоссался. В следующий раз, наверное, обосрется, а там кто знает. Может, это я расстроен от того, как сложно быть зазывалой, может, еще что, но я к нему подхожу.
– Брехня это все.
Туристы отступают.
– Прошу прощения, – говорит экскурсовод, – но это частная экскурсия.
– Лампон! – Это Гелон меня зовет. Что я творю? Что мне до Никия? Он же просто богатый мудак, который поставил на самого себя и проиграл.
– Вам надо вернуть деньги, – говорю. – Не было такого.
Туристы переглядываются между собой, потом смотрят на экскурсовода. Смотрят все еще опасливо, но, кажется, есть и подозрения. Будто они хотят, чтобы экскурсовод защищался.
Тот, кажется, понимает, потому что говорит, запинаясь:
– Было.
– Не-а.
Он смотрит на туристов:
– Говорю вам, он обмочился. Не сильно, но все же.
– Зачем ты врешь?
Это Гелон. Он на добрую голову выше экскурсовода, которому приходится задрать шею.
– Что ты сказал?
– Мы все видели, как Никий умер. Он умер с достоинством. Зачем осквернять его память?
– Но это правда!
– Что с тобой не так? Ты насмехаешься над чужими страданиями, и все ради денег. Ты разве не видишь, что от этого мы все в убытке?
И тут происходит что-то странное. Кожа над глазом экскурсовода начинает подергиваться, и голос трескается, и хотя он явно нас боится, особенно Гелона, по-моему, это не только страх. Стыд тоже.
– Да, – говорит экскурсовод, и его плечи обвисают. – Он не мочился. Это я придумал.
Путешественники приходят в ярость и требуют, чтобы он объяснился, а он скулит что-то про то, что ему семью кормить, и так ему дают больше денег. Туристы ругают его и благодарят нас. Они приехали всего на пару дней, может, мы подскажем, куда сходить?
– На спектакль, – говорю.
– Правда? Мы вроде не слышали о новых постановках.
По виду деньги у них есть – папаши среднего возраста в отпуске, дома жены и дети.
– Новое творение Еврипида, – говорит Гелон. – Впервые на Сицилии.
Они горячо кивают и спрашивают, где будет представление.
– В карьерах.
– Э-э… где?
– Да, – говорю я. – Решение нестандартное, но… добро пожаловать в Сиракузы! Мы тут рисков не боимся, понимаете? В постановке участвуют пленные из Афин. Они единственные на всей Сицилии знают эту новую пьесу. Все, как один, актеры со стажем – клянусь, парни. Эта постановка – хит сезона. На хер Никиев камень. Сюда все ходят. Это как потащиться в Египет и ни на что не посмотреть, кроме пирамид. Но увидеть, как афиняне ставят нового Еврипида… Мужики, такое только раз в жизни бывает. Больше не повторится.
Экскурсовод куда-то смылся, теперь мы с ними наедине.
– Сколько стоит?
Я смотрю на Гелона и вижу, как его губы готовятся сказать “бесплатно”. Но он и звука не успевает произнести, как я его прерываю.
– За вас всех – две драхмы.
Их шестеро, и цена очень высокая. Я вижу на лицах удивление, но у мужиков денег куры не клюют. По одним ботинкам понятно – они из кожи козленка.
Деньги у нас в руках, и я рассказываю им, как пройти в карьер. Они даже не торгуются, и, уходя, они довольны собой и шепчутся о том, как им повезло.
– Не надо было брать с них деньги, – говорит Гелон. – Мы же не за этим все делаем.
– А вот тут ты неправ. Предложишь бесплатно – такие богачи не клюнут. Чтобы они поверили, нужно было их обобрать.
Тогда он улыбается – прелестнейшей улыбкой:
– Почему ты себя всегда ведешь как дурак? Ты же не дурак.
– Дурак я. Просто знаю, что дурак. По-моему, это значит, что я поумней многих.
