– Кто-то ведь так сказал. Кто так сказал?
Он хмурится, будто пытаясь вспомнить.
– Если верить легендам, так сказал великий Лампон какому-то придурку на рынке в Сиракузах.
Мы направляемся к Дисмасу, потому что очень уж от зазывания пить хочется.
Хабрий сидит на табурете у двери, и мы кладем ему на колени мех с вином и рассказываем про нашу пьесу.
– Никого не впускай, не рассказав, что мы делаем. Хор, полная постановка. Хабрий, порази их. Ты сможешь, как ты думаешь?
Хабрий поглядывает на вино, потирает щеку красноватым обрубком руки, кивает.
– И музыка у нас будет что надо. Так им и скажи.
Он делает большой глоток бухла и вздыхает.
– А там, дома… – говорит он, и его обвисшая спина начинает выпрямляться. – Музыка аргосская. Тут все совсем не так.
Еще чуть-чуть, и его опять понесет говорить про Аргос, и я проскальзываю мимо и иду внутрь. Все воодушевление от того, что мы продали спектакль туристам, быстро разбивается об отпор, которым нас встречают рыбаки у Дисмаса. Даже то, что Лира смотрит на меня из-за стойки, не сглаживает обиду от того, как все, кому я рассказываю про спектакль, шлют меня куда подальше. Большинство вообще не понимают, что мы им предлагаем, а кто понимает – называет нас предателями. Говорят, что афинянам на кольях место, не на сцене, и не пошел бы я ко всем херам. Но я все равно брожу от столика к столику, говорю свое. С Гелоном обращаются получше, рыбаки не идиоты, но никто не в восторге.
– Бля, – говорит он, когда мы встречаемся у стойки. – Что-то не могу до них достучаться.
– Варвары, – говорю. – Только и понимают, что бухать.
Гелон чуть не подпрыгивает:
– Гениально.
– Спасибо, дружище… э-э, что?
Гелон направляется к стулу Гомера. Там уже сидит рыбак, но, завидев Гелона, он, как повелось, убирается куда подальше, и Гелон запрыгивает на стул, и тот сначала скрипит, прогнувшись, и я думаю: бля, он же сейчас стул Гомера сломает. Гелон покашливает и поднимает руки. Выпивохи поднимают головы от чаш, и некоторые, кто посмелей, ругаются себе под нос.
– Завтра мы ставим “Медею” и новую пьесу Еврипида в карьере Лаврион.
– Ну да, ну да, – говорит кто-то.
Гелон смотрит на него волком, и мужику вдруг становится очень интересно, что там на полу.
– Это правда. Если не верите, проверить легко. Приходите завтра днем в карьер, и сами все увидите. Постановка настоящая.
– Ага. У нас хор и маски есть.
– И музыка.
– У нас есть музыка?
– Лампон, тихо.
Некоторые выпивохи посмеиваются, и я стыдливо потупляю взгляд; хорошо, что Лира в подсобке.
– Музыка у нас есть, но, опять же, завтра вы сами все увидите. – Он замолкает и возится с кошелем. – Кувшин катанского красного любому, кто пообещает, что завтра придет на представление.
В таверне становится тихо, и люди переглядываются. Теперь нас слушают все.
– Брешешь.
– Нет, не брешу, – говорит Гелон.
С несвойственной ему развязностью он подкидывает и ловит монетку.
– Пообещаете прийти на спектакль – будет вам кувшин.
– Приду! – говорит заплетающимся языком кто-то в углу.
– И я!
И вот уже вся таверна, кроме парочки мудаков-аристосов в углу, пообещала прийти на наш спектакль, и мы расплачиваемся деньгами, которые я получил от тех путешественников. Обидно, потому что я бы ими здорово пополнил накопления для Лиры, но Гелон об этих накоплениях не знает и, когда я пытаюсь оставить деньги себе, думает, что я просто жмот.
– За Еврипида, – говорит Гелон, поднимая кувшин. – За трагедию.
– За трагедию! – ревут выпивохи и чокаются с такой силой, что у некоторых разбиваются кувшины, но Гелон покупает им новые, так что они орут только громче.
Я хочу остаться поговорить с Лирой, но Гелон заявляет, что вечер только начался. Таверна Дисмаса в городе не одна, а нам надо заполнить карьер. Он же понимает, что эти обещания ничего не значат? Они их забудут утром с похмелья. Повезет, если парочка придет.
И все равно мы идем по городу, орем, какое у нас чудесное новое представление. Что это – новейшая пьеса Еврипида, и актеры – настоящие афиняне, которые в Греции играли в больших спектаклях. Все, чем нас встречают, – то же недоумение, что и раньше. На улице торгует соломенными шляпами-петасами темноволосая красавица, похожая на Десму как две капли воды; я уже готовлюсь к тому, что Гелон, как обычно, будет стоять в прострации, но он просто объясняет, что мы ставим спектакль и ей стоит прийти. А потом идет дальше. Я впечатлен и хочу ему так и сказать, но он уже далеко ушел, приходится пошевеливаться, чтобы нагнать. У меня болят ноги, от ходьбы я хромаю так, что смотреть смешно, и ночью я не спал – в общем, город снова кажется не совсем настоящим, как в лихорадке. Наверное, поэтому я так поздно замечаю.
