Разнообразие большое. Тряпки троянок лежат рядом с вычурными одеяниями знатных коринфянок из “Медеи”. Золотая корона царя Коринфа на груде сверкающей брони и деревянное оружие – странно видеть, как предметы, созданные, чтобы обозначать персонажей, лежат пустые, бесхозные, а завтра они на миг соединятся с афинянами и заискрятся жизнью. Пока они не живые, но пульсируют ожиданием – и одеяния, и короны будто вздрагивают, как весенние цветы, ждущие, когда объявятся пчелы.
– Это же просто дерево, – говорит Гелон, поднимая меч.
– Тебе сколько лет? Ты думаешь, актеры настоящими мечами дерутся? Мы их красим, знаешь ли.
Она показывает на ведро мерцающей жидкости.
– Да, конечно. Я просто впечатлен.
– Соображаешь, – говорит Алекто, лучась улыбкой.
Она ведет нас в соседнюю комнату, посмотреть на задники. Гелон захотел для каждой пьесы расписной задник. Для “Медеи” сделали роскошную спальню, всю в коврах и подушках, и мне нравится, что на стенах нарисованной комнаты висят картины. Я присматриваюсь поближе и замечаю, что на одной из них ребенок, и говорю это Гелону, а он кивает, пристально глядя на нее.
– Это он придумал. – Алекто показывает на одного из ливийцев. На того мужика, который мне рассказывал, как потерял мамку, когда их везли через пустыню. Вид у него беспокойный. Как будто он боится, что будет, если ему припишут какую-то заслугу.
Гелон подходит, достает из кошеля монетку, отдает ливийцу и многословно его благодарит, а тот кланяется. Что-то мне подсказывает, что комплимент его трогает больше денег. Лицо ребенка на картине, висящей над кроватью, – виртуозный штрих. Его можно не заметить. Можно посмотреть весь спектакль и не заметить, что оно там есть, но мне кажется, каким-то образом ты почувствуешь, что оно есть, и, если случится увидеть его краем глаза, то уж вряд ли забудешь.
Задник для “Троянок” знакомый – сверкающие стены какой-то крепости с потеками крови на башне, – но для нашего спектакля Алекто кое-что подрисовала. Теперь в стене пробоины, по бойницам расползаются трещины, и пламя ползет вверх, будто красный плющ. Я и представить себе не мог, что здания могут быть такими живыми, но от того, как покорежены эти стены, кажется, что они – чудище, которое корчится в предсмертных муках. Троя горит, истекает кровью, встречает свой конец. От одного взгляда дрожь берет; покосившись на Гелона, я вижу, как он снова роется в кошеле. Алекто посмеивается себе под нос, довольная видом наших охваченных печалью лиц, потому что мы и мечтать не могли, что так здорово получится, но мне нехорошо. Нет, мне прямо-таки жутко, и я отвожу глаза и прошу ливийца, чтобы заворачивал. Пора убираться отсюда. Потому что теперь, когда реквизит готов, надо зазывать людей на пьесу.
Гелон рассчитывается с Алекто. Она говорит, что ливиец возьмет телегу и отвезет и нас, и костюмы с задниками. Разумно, да и неудивительно – места наши вещи занимают много, уверен, она хочет от них поскорее избавиться.
– Подождите! – говорит она.
Мы уже во дворе, и я почти запрыгнул в телегу с реквизитом. Ливиец надевает на мула упряжь, а Гелон достает из кармана что-то зеленое – яблоко, наверное, или овощ какой, – угощает мула и чешет его за ушами.
– Вы серьезно собрались ставить этот спектакль?
– Конечно.
– Со зрителями?
– Ну да.
– В этом сраном карьере?
– Мы же это уже обсуждали, – говорю. – Чтобы у Алекто был склероз? Ни в жизнь не поверю.
– Вы с ума сошли. Вы же понимаете, да?
– Пока, Алекто!
Но вожжи-то у ливийца, так что с места мы не сдвигаемся.
– Лампон, заткнись, – говорит Гелон.
Я смотрю на Алекто и понимаю, что он прав. Она не просто пытается нас отговорить. Тут что-то посерьезней.
– То, что вы купили, – в числе моих лучших работ, – говорит она. – Не хуже, чем в Афинах. Не сомневайтесь.
– Мы знаем. Спасибо.
Она трясет головой, будто начинает злиться – то ли на себя, то ли на нас:
– В карьере! Никто не придет, вы же понимаете?
– Придут, – говорит Гелон со странной уверенностью, и Алекто пристально смотрит сначала на него, потом на телегу, груженную своими творениями.
– Когда все начинается?
Мы отвечаем, и она кивает, разворачивается и уходит.
– Наглая сука, – говорю.
Раб-ливиец сверлит меня взглядом, тянет за вожжи, и мы трогаемся, отправляясь в путь по Сиракузам.
– Ну и как мы найдем зрителей?
– Расскажем всем про спектакль.
– Чудненько.
