Я в полной жопе. Он просит не просто больше, чем у меня есть. Он просит больше, чем у меня будет даже в мечтах. Я закрываю лицо руками, и мои пальцы до сих пор пахнут ее кожей. А может, я слишком быстро теряю веру? Все-таки в последнее время со мной случилась целая куча, казалось бы, безумных вещей. Я – режиссер, и скоро у нас премьера. Я видел бога – ну ладно, не то чтобы видел, я смылся прежде, чем он поднялся на поверхность, но я же чувствовал, что он рядом. Я подружился с афинянином. Про все это я раньше сказал бы, что быть такого не может, но это правда – а еще сам мир за последний год вывернулся наизнанку и встал с ног на голову. Афины на грани разрушения. Сиракузы – мощная сила, Лампон – режиссер, а в ящике на корабле живет бог. Нет ничего невозможного. Ничего. Ибо весь мир однажды был лишь сном у бога в глазу, и от того, кто теряет веру в себя, этот бог отводит взгляд.
– Я достану деньги, – говорю. – Сейчас у меня их нет, но я достану.
У Дисмаса нет слов. Он ожидал, что я буду торговаться. Ожидал, что я пошлю его на хуй или буду умолять. Но такого поворота он точно не ожидал – и я смотрю ему в глаза, пожимаю ему руку и повторяю:
– Я обязательно достану эти деньги. Я обещаю. А ты обещаешь, что, когда я принесу деньги, она будет моей?
Дисмас пялится на меня так, будто видит в первый раз:
– Обещаю. Дашь три сотни драхм – девочка твоя.
– Значит, она моя, – говорю я, разворачиваюсь и захожу обратно в таверну.
Гелон за столом один. Его губы почернели от бухла, которое заказал Туренн, и я беспокоюсь, что у меня тоже, поэтому с силой вытираюсь плащом.
– Что он сказал? – спрашиваю я.
Гелон открывает рот, потом закрывает, пытается налить себе еще вина, но кувшин пуст.
– Ты чего?
– Как ты думаешь, мы правильно сделали?
– Конечно. Э-э… а ты о чем?
– Что взяли у него деньги. Типа, если задуматься, Лампон, а почему он нам помогает? Он такое говорит… Не знаю, нужно ли было соглашаться.
– В смысле “почему”? Очевидно же. Он ценит талант. Он знает, что в нас что-то есть. Так?
Гелон ничего не отвечает. Это удар. Гелон раньше не высказывал опасений. У меня все это время были сомнения, но его уверенность не давала мне сдаться; в нем что-то изменилось. Теперь в нем меньше меланхолии и больше страха, и он заказывает еще кувшин, и мы сидим и пьем в тишине. Нам обоим страшно. Видно по тому, как мы держим чаши. По тому, как мы оглядываемся по сторонам, разглядываем, прищурившись, туманные углы таверны, чтобы проверить, не прячется ли там чего. От того, что мы на нервах, наша попойка становится совсем другой. Сегодня мы пьем не чтобы забыть, а чтобы помнить и мечтать. Мы боимся потому, что надеемся, и я напоминаю себе, что стоит быть благодарным своим страхам: они значат, что тебе есть что потерять и есть что обрести.
Если честно, в эти дни все как в тумане. Почти каждую ночь я сплю от силы пару часов, а в некоторые не сплю вовсе. Такие – самые странные. По-моему, разуму нужно видеть сны, потому что после ночей, когда я совсем не смыкаю глаз, происходит такое, во что верится с трудом. Небо часто обретает тот безумный киноварный оттенок, в который окрасилась вода Большой бухты в часы последней битвы. По ночам луна как будто все время полная, и вокруг вьются летучие мыши размером с воронов – но я-то знаю, что у нас в Сиракузах мышки крохотные. Даже кажется, что, может, это у меня в голове от усталости мир по швам расползается, вот они и летают. Но, думаю, я счастлив. Нет, уверен. Иногда мне хочется плакать, но, по-моему, это от того, что вокруг наконец-то что-то происходит, и мне не все равно, как дело обернется.
Каждое утро я просыпаюсь затемно и выхожу из дома с косточкой для пса Дисмаса и с подарком для Лиры. Иногда ее окно уже открыто, и она меня ждет. Такие утра – лучшие. А в иные она еще спит, и я стучу, и она открывает окно, сонно зевая, и такие утра тоже очень даже ничего. Мы можем побыть наедине только час или около того, пока солнце не взойдет. Я спрашиваю ее о Сардах и о жизни до того, как ее взяли в рабство. Даже в темноте видно, как она оживляется, услышав о доме; она бросается рассказывать, не жалея дыхания, о городе и его улицах, о пекарнях и храмах, о руках своего отца и об оранжевом холме за домом, который по утрам пылал, как факел. Мы говорим по очереди: я – о том, что сделаю, она – о том, что делала и видела. Так пылко, что я готов поверить в великий город Сарды и готов поверить в роскошь нашего будущего, но что невероятно – так это то, что здесь и сейчас мы стоим лишь в паре шагов друг от друга, и часто я не уверен, что она настоящая, пока не протяну руку и не дотронусь до нее, не ощупаю ее теплое тело.
