Афиняне радостно кричат и бьют себя в грудь, и даже я ненадолго к ним присоединяюсь, потому что только сейчас, увидев, что корабль безусловно здесь, в порту, я понимаю, что не ожидал его увидеть. Я в это не верил. Мне просто надо было верить, а это не одно и то же. Я беру Пахеса за руку и помогаю спуститься по ступенькам – от водорослей они предательски скользкие, – и мы подходим к кораблю. Палуба сияет неровным светом фонарей, и с корабля доносится музыка. В ней я, кажется, различаю женский голос, а потом ветер принимается выть, и один фонарь слетает с крюка и трескается, и музыка замолкает. На палубе люди; они не прохлаждаются, как обычно, а погружены в работу: бросают канаты, драят палубу. Так заняты, что даже не замечают нас, пока мы не подходим к кораблю вплотную и я не начинаю орать, что мы пришли и нам нужно поговорить с хозяином.
Один матрос сразу же бросает все дела и соскальзывает вниз по лестнице. Тот, со шрамом на шее. Сегодня он улыбается во весь рот, хлопает меня по спине, будто мы друзья не разлей вода, и неверяще качает головой, посмотрев на афинян.
– Бедолаги, – говорит он искореженным голосом. – Как они на ногах держатся?
– Им еда нужна, – говорю. – Отдых.
– За пайки и распорядок не отвечаю. – Он кричит кому-то наверху: – Позовите хозяина! Скажите, что они пришли.
Мы ждем. Доски причала в толстой корке льда, и я знаю, что кругом охренеть как холодно, но почему-то этого не чувствую. Я чувствую только, как во мне кипит кровь и что момент настал – не знаю уж какой. Туренн, плотно закутанный в меха, уже вышел и смотрит сверху вниз на нас и афинян. Он точно удивлен, но не так сильно, как команда, и велит мне загружать их на корабль, потому что пора отчаливать.
Загрузить афинян на корабль не так легко, как кажется, – времени уходит много, потому что они все падают с лестницы, и нам с Гелоном приходится подходить сзади и подталкивать их под задницы, а команде – тянуть сверху. У Пахеса вообще ничего не получается, его приходится поднимать на канатах. Когда мы все добираемся до палубы, афиняне просто валятся с ног. Среди команды я вижу однорукого мужика, который безуспешно пытается завязать узел. Когда он поднимает голову, я вижу у него на лбу клеймо в виде лошади.
– Ты купил Хабрия?
Туренн, кажется, меня не слышит – слишком занят тем, что раздает приказы.
– Сварите похлебку, – бросает он. – И каждому по плащу.
Он поворачивается к Гелону:
– Ты пришел? Какой приятный сюрприз.
Гелон что-то бормочет и держится подальше.
– И ты тоже! – Он поворачивается ко мне. – Должен признаться, не ожидал тебя здесь увидеть.
– Решил, что пора сменить обстановку.
При этих словах его глаза широко раскрываются, и он наклоняется ко мне и берет за руку.
– Правда? Ты так решил?
– Ну…
– Ты же знаешь, на корабле тебе всегда рады. Я буду щедро платить. Ты хотел бы повидать мир?
Я потрясен – мне казалось, я не слишком нравлюсь Туренну, – но отвечаю, не раздумывая:
– Нет, спасибо.
Казалось бы, на этом разговор окончен, но он сжимает мою руку крепче и спрашивает снова, теперь со странным нажимом:
– Точно? Мне кажется, с нами тебе было бы хорошо. Правда. Подумай, весь мир: Карфаген, пирамиды в Египте, Вавилон, Лидия, Афины.
На слове “Лидия” я вздрагиваю, но мой ответ остается прежним, и я благодарю его, говорю, что он человек достойный, но Сиракузы – мой дом, и мне нужно браться за работу, строить новую жизнь.
Туренн, кажется, искренне разочарован, но пожимает плечами, будто больше ничего не поделаешь.
– Что ж, запомни, что я спросил. А теперь нам и вправду пора отчаливать. – Он разворачивается и идет к люку, ведущему в трюм, но замирает. – Мне кажется, мы больше никогда не увидимся. Странно, но я совершенно уверен. Ты отказался от моего предложения работы – что ж, решение твое, – но, если я чем-то могу помочь, скажи сейчас.
Слова вылетают сами:
– Деньги, – говорю я. – Мне нужны деньги.
– Сколько? – И снова мне кажется, что он разочарован.
– Три сотни драхм, – отвечаю я, не медля, как и он.
Туренн вздыхает, снимает с богато увешанного пояса несколько мешочков, и бросает мне.
– Попрощайся со всеми. Желаю тебе всего наилучшего, но я за тебя беспокоюсь. Будь здоров.
Он кланяется и исчезает в трюме.
Все происходит очень быстро. Команда снует туда-сюда, отвязывая швартовы, готовясь поставить паруса. Я встаю на колени рядом с Пахесом. Когда я затащил его на палубу, он чуть ли не в обморок упал от изнеможения, и теперь дремлет, укутавшись в плотный шерстяной плащ, который ему дал кто-то из команды. Приходится потрясти, но, когда он понимает, что уже все, то вскакивает на ноги.
– Береги себя.
Он целует меня в обе щеки:
– В Афинах так расстаются друзья.
Я не знаю, почему это меня так трогает, но чувствую, что в горле встает ком, и, широко улыбаясь, тоже целую его в щеки. Пахес собирается было сказать что-то еще, но его заглушает команда: орет, что либо мы проваливаем, либо уже плывем с ними в Карфаген.
