Мы запрыгиваем обратно и дальше едем с неистовой скоростью. Все покоряются ей, даже афиняне подгоняют ливийца, говорят поднажать, и он слушается, потому что мы уже почти у цели. Лошади ржут, как безумные. В их ржании слышен ужас, и кто-то бормочет про волков, но что-то подсказывает мне, что их пугает не это. Их пугает то, что внутри. Они умирают и сами это понимают. Их шаг замедляется, и повозку слегка заносит. Ясно, что бедолаги едва на ногах держатся, кажется, они вот-вот свалятся и оставят нас на безлюдной дороге, но этого не случается. Лошади продолжают бежать, затаскивают нас на холм невероятной крутизны, и ливиец кричит от радости.
Повозка замирает. Гелон вылезает, и я выхожу следом, поддерживая Пахеса. Одна из лошадей подгибает ноги и качает головой, будто отгоняет мух, но никаких мух нет. Ливиец больше не кричит. Он заботится о больной лошади, гладит ей уши, предлагает ей попить. Внизу море, и под тонущим солнцем оно блестит, как кровь. Прибрежный туман кажется паром, который идет от раны зимой, и воздух ледяной, и я топаю ногами, чтобы пальцы перестали неметь.
– Вот!
За туманом видно плохо, но я прищуриваюсь и понемногу различаю то, что кажется мне городом, обнесенным стеной с башнями и бойницами, стоящим на самом краю берега, чуть ли не на воде. Город черный. Даже под веселым вечерним светом в нем нет других цветов, он – будто дыра в мире, и у себя за спиной я слышу позвякивание цепей, потому что афиняне вылезают из повозки, и, хотя я знаю ответ, я спрашиваю у Пахеса, Гиккары ли это, и он говорит “да” и отворачивается.
Лошади рухнули без сил, так что дальше мы идем пешком – недолго, на самом деле, да еще и под горку, так что, хотя пару раз нам с Гелоном приходится притормозить, чтобы поймать падающего афинянина или подождать, пока все переведут дыхание, спускаемся мы нормально. Ливиец остался у повозки с лошадьми, но отдал нам фонарь, и огонь радует не только светом, но и теплом. Мы уже у самых стен, у городских ворот, но еще не внутри. Стены каменные, не очень высокие. Слишком низкие, учитывая, зачем их строили, и обгоревшие до черноты. Ворота – точнее, то, что от них осталось, – черные, и улицы, которые видно сквозь развалины, тоже черные. От этого то, что стоит перед нами, поражает только сильнее. Постамент почти в два человеческих роста высотой, на нем груды сверкающих щитов, мечей, наконечников от копий, а сверху бронзовое блюдо с головой богини – Афины, наверное. На постаменте надпись.
– Что там написано?
– Не могу разобрать, – говорит Пахес.
Я понимаю, что он врет, так что спрашиваю снова.
– Там написано… – Он оглядывается по сторонам. – Там написано: “В память о великой победе афинян над дикарями из Гиккар. Первый шаг к освобождению Сицилии”.
– Ты помнишь, как оно было?
Пахес кивает.
Я хочу спросить еще, но ночь уже пришла – над нами набирает свет луна, – и времени предаваться воспоминаниям нет, так что мы прибавляем шагу и проходим мимо памятника, сквозь брешь в воротах, в Гиккары.
– Да, ребят, вы времени даром не теряли.
Афиняне не отвечают.
Все обуглено до черной корочки, но, как ни странно, все равно можно различить общие контуры предметов, домов и улиц; они никуда не делись. Если заглянуть в обгоревшие окна, чего только не видно среди груд золы: кровати, стулья, даже детские куклы. Если кто-то захочет, сможет выстроить город заново, твердо зная, что делать. Улицы узкие, и с каждым шагом одежда и башмаки все больше замарываются золой. В воздухе необычный запах. До сих пор пахнет дымом. Гиккары разграбили больше двух лет назад, но вонь не уходит, забивает соленый запах моря; оно, наверное, близко, потому что я его слышу, волны плещутся о берег совсем недалеко, но все, что я чую, – резкий запах давно потухшего пожара. У меня мурашки по коже, и я хочу скорее уйти. Да и афиняне тоже, они чуть ли не бегут трусцой в кандалах – не думал, что они способны на такую скорость, – и странно, но, кажется, они знают дорогу. Я собираюсь было повернуть, но тут один из них хватает меня за руку и говорит: “Нет, бухта там”. Охренеть, он помнит. Мы направляемся туда, и он прав, потому что, протиснувшись через испепеленный переулок, мы высыпаемся на пустырь, и я снова могу дышать, мой нос заполняется морским воздухом, и сейчас ночь, и вода тоже черная, но этот цвет блестит, как темные локоны, струящиеся по ветру. Ступеньки ведут нас к крошечной бухте, в десять раз меньше той, которая осталась дома, и у причала стоит один-единственный корабль.
