Гелон дергает меня за плащ, и вот я снова на твердой земле, стою на заиндевелом причале, а корабль плавно отходит от берега. Один афинянин машет нам рукой, позвякивая цепями, и мне кажется, я слышу, что кто-то зовет меня по имени, и я начинаю плакать. Гелон спрашивает: что такое, у нас же все получилось? И я говорю… я говорю, что я просто счастлив, охренеть как счастлив, а потом долго сижу на льду и наблюдаю, как за горизонтом исчезает корабль.
Мы идем обратно по обугленным развалинам, и я ловлю себя на том, что беззвучно шевелю губами, готовясь задать вопрос, который занимал меня уже давно. Пару раз я пытался спросить Гелона, но он не отвечал. Но, может, хоть теперь, думаю я и утираю глаза изодранным рукавом, чувствую, что размазываю по щекам оставшийся от города пепел.
– А все-таки, что ты увидел на корабле Туренна? Это правда был бог или ты прикалывался?
Гелон замирает. Его грудь тяжело вздымается, хотя мы шли медленно, и от его дыхания пар образует в воздухе странные формы, будто у его губ распускаются серые цветы и вянут на ветру.
– Десму, – наконец говорит он. – Я видел Десму, и Гелиоса тоже. Они были в воде.
Меня берет дрожь, хотя это, конечно, невозможно – так я ему и говорю. Я же был на похоронах, видел, как тело Гелиоса сожгли на костре; а Десма, если верить слухам, в Италии.
– Она мертва, Лампон. На корабле я это понял. Может, я этого не видел, может, только почуял. Казалось, что под водой звучит песня. Не знаю. Но мы встретимся снова. Бог так сказал. Мы с ней и Гелиосом снова будем вместе. – В его шепоте слышна уверенность. – Там было не только это. Надо было тебе заглянуть.
Может, это мне только кажется, но вдруг я будто слышу, как дрожит его голос, и думаю, может, он вообще ничего не видел, и, наверное, он замечает, что я смотрю с сомнением, потому что его взгляд становится лукавым.
– Знаешь, в чем твоя проблема, Лампон?
– Я слишком красивый.
Гелон улыбается и качает головой:
– Ну, кроме этого. Воображения у тебя нет.
Он приобнимает меня и пускается рассказывать первую песнь “Одиссеи”, и, хотя память на стихи у меня никакая, я вспоминаю какие-то отрывки и вставляю слово, когда могу, и так мы выходим из Гиккар.
Сюда мы добрались за два дня – путь обратно же занимает недели. Лошади совсем разбиты, наверное, помрут, но ливиец – добряк, и платит какой-то престарелой парочке, которая держит конюшню, чтобы позаботились о клячах, а мы дальше идем пешком. Ночуем в лесах и полях, пьем из колодцев, когда можем, но они попадаются нечасто, и в основном обходимся реками, ручьями, иногда даже лужами. Мы срываем ягоды, пока на пальцах не выступает кровь и сладость не смешивается с солью на языке. Под Инессой мы видим, как черная гора ревет, как небо в грозу, и с нее стекает дымящаяся красная река – никогда не видел таких рек, – и Гелон говорит, это Этна, от нее лучше держаться подальше; ну, мы и держимся. Мы видим до хрена всего, и я, кажется, счастлив, но мне важнее не где мы идем, а куда. На самом-то деле, я просто ужасно хочу домой.
В день, когда мы заходим в Сиракузы, сияет солнце, и мои крокосы все износились, только на коже остался зеленоватый оттенок, а так я шел босиком, и подошвы загрубели, как вареная кожа. Люди таращатся на нас и перешептываются, и я сжимаю в руке мешочки с деньгами и поднимаю подбородок повыше. Мы с Гелоном решаем, что встретимся попозже, выпить за успех. Несколько раз мы так по дороге уже выпили, но этот раз настоящий, потому что сегодня вечером я куплю свободу Лиры. Иногда, когда я ночевал в лесу на постели из заиндевевших листьев, меня лихорадило, и мне чудились безумные вещи, и часто я просыпался в панике, и череп гудел от полуночных видений, и я был уверен, что три сотни драхм тоже видение, что Туренн мне их не давал. Что я все еще голяк, и до того, как я сдержу обещание, остаются годы; но потом я прикасался к монетам, прижимал их к вискам, унимая жар успокоительной прохладой, прикусывал золото и чувствовал на языке желтизну богатства, и знал, что оно настоящее, и знал, что оно означает.
Я отправляюсь к морю искупаться, и, хотя вода ледяная, грязь в основном удается смыть, от соли синяки и царапины ноют меньше, так что, когда я вылезаю, усталость как рукой снимает, и кровь бьется под кожей. Я совсем живой. Потом я захожу домой, переодеться и заглянуть в зеркало. Я чуть похудел – щеки раньше были не такие впалые, – а в бороде и у висков появилась проседь, которой я раньше не видел. Это лицо не красиво, но против обыкновения я могу смотреть на него не морщась, и я втираю в волосы чуть-чуть масла, укладываю в прическу, про которую Лира говорила, что мне идет, кормлю собаку и снова направляюсь в путь – теперь к Гелону. Я вижу, что он в чистой одежде, прихорошился, как и я.
– Хорошо выглядишь, – говорю. – Готов?
Он виновато смотрит на меня и говорит:
– Прости, Лампон. Не могу пойти в таверну. Понимаешь, я…
За его спиной раздается радостный смех, и из дома выходит мальчик с удочкой. Это Дарес.
– А-а, – говорю.
Дарес улыбается и хлопает меня по спине:
