— Нет, нет, ну что вы! — поспешила заверить его Синтия. — Это мне нужно извиняться за то, что я так внезапно ворвалась сюда.
— Вы не способны на то, чтобы ворваться, миссис Норвуд. Вы впорхнули, как танцовщица.
— Я знала, что дети уехали на работу, и подумала, что они забыли погасить свет.
— Готов спорить, не в первый раз.
— И не в сотый, — кивнула она. — Остаётся только гадать, каким бы был их счёт за электричество, если бы я не жила на другой стороне улицы.
— У них очень трудная работа. Столько нужно держать в голове. Не знаю, как же они с этим справляются.
— Я о них тревожусь, — кивнула Синтия. — Сплошная работа, никаких развлечений.
— Но им нравится, знаете ли. Нравится отвечать на все новые вызовы.
— Похоже на то, — согласилась она.
— Это же счастье — заниматься работой, которую любишь. Так много людей всю жизнь занимаются ненавистным им делом, вот что ужасно.
Гренок выскочил из тостера.
— Я не хотела прерывать ваш завтрак.
— Дорогая, я не уверен, что корично-изюмовый гренок с маслом и горячий шоколад можно считать завтраком. Специалист по питанию точно назовёт меня невеждой. Вы составите мне компанию?
— Ой, я не могу.
— Ещё не затеплилась заря. Вы не могли уже позавтракать в такую рань.
— Я еше не ела, но...
— Я не хочу упустить возможность услышать все эти истории о том, как плохо вела себя Бетани, когда была маленькой девочкой. Ей и Джиму много чего известно о моём глупом поведении, поэтому я должен им чем-то ответить.
— Что ж, какао весьма кстати в дождливый день, но...
— Составьте мне компанию, дорогая. Пожалуйста, — он указал на стул. — Присядьте. Давайте поболтаем.
Она смягчилась.
— Пока вы варите какао, я намажу маслом гренок.
Если бы она обошла стол, то увидела бы лежащий на стуле пистолет-пулемёт.
— Присядьте, присядьте, — остановил он её. — Я же появился вчера вечером, никого не предупредив заранее, а меня так радушно встретили. Они всегда славились радушием. Но я не прощу себе, если, помимо прочего, ещё и заставлю маму Бетани готовить мне завтрак. Присядьте, присядьте, я настаиваю.
Она села на указанный им стул.
— Мне нравится, что вы называете её Бетани. Она никому не позволяет называть себя полным именем.
— Но это же прекрасное имя. — Он достал из ящика пластиковые подставки и салфетки.
— Прекрасное, — согласилась она. — Мы с Мал- колмом так долго его выбирали. Отвергли тысячу других.
— Я говорю ей, что Бет рифмуется со «стилет».
— Она думает, что для деловой женщины больше подходит Бет.
— Я говорю ей, что Бет рифмуется с «бред».
Синтия рассмеялась.
— Вы такой забавный, мистер Кадлоу.
— Зовите меня Ромул или Ромми. Только мама зовёт меня мистер Кадлоу.
Она вновь рассмеялась.
— Я так рада, что вы заехали к ним. Дети уже совсем забыли, как развлекаются люди.
— Джим раньше любил поразвлечься.
— И мне нравится, что вы называете его Джимом.
— Высокопарного Джеймса мы оставим для инвесторов. Мы знакомы с тех времён, когда его звали Джим, и он всегда будет для меня Джимом.
— Мы поступаем правильно, если не отрываемся от своих корней и ничего не усложняем, — покивала она.
— Я понятия не имею, какие у меня корни, но насчёт простоты вы абсолютно правы. И знаете что? Мне здесь нравится. Я чувствую, что это мой дом.
— Как это мило.
— Дом очень важен для меня, миссис Норвуд.
— А где ваш дом, Ромми?
— Дом, — ответил Крайт, — это такое место, где тебя обязательно примут, когда бы ты ни пришёл.
Залитые дождём окна автобуса создавали впечатление, будто мир тает, словно все творения человека и природы утягивало через сливное отверстие на дно Вселенной, оставляя только вечную пустоту, и автобус ехал по ней, пока не растаял бы сам, забрав с собой весь свет и бросив их в абсолютной темноте.
Держась за руку Тима, Линда чувствовала, что привязана к чему-то такому, что никогда не растает.
Она давно уже ни за кого так не держалась. Не решалась на это.
Да и не было человека ещё с более давних времён, который предложил бы ей руку так уверенно, с такой убеждённостью. Менее чем за десять часов она прониклась к нему доверием. С детства никому так не доверяла.
Она практически ничего о нём не знала и при этом чувствовала, что знает его лучше любого, с кем сталкивалась, понимает душу, жившую в его сердце, ощущает силу этого сердца, которое являлось компасом для разума.
И одновременно он оставался для неё загадкой. И пускай ей хотелось узнать о нём все, какая-то её часть надеялась, что элемент загадочности сохранится при любом развитии их отношений.
Он ведь стал её ангелом-спасителем, то есть не могло в нём не быть чего-то магического, необыкновенного. Это так ужасно — открывать для себя, что её Мерлин — не волшебник, а обычный человек, узнавать, что источник рыцарской храбрости — не гордость львов, воспитавших его, а комиксы о супергерое, которые он проглядывал мальчишкой.
Желание, чтобы эта загадочность сохранилась, удивило Линду. Она-то думала, что последние остатки романтики покинули её как минимум лет шестнадцать тому назад.
— Кто такая Молли? — спросил Тим, когда автобус подъезжал к Дана-Пойнт.
