– За государыню! За вас, русских! Дай Бог, прогоните этих безбожных турок!
– Уж в этом сомневаться не извольте, – выпив, заверил гость. – Хорошие бокалы! Голубенькие… Бурано-Мурано?
– Да, трофейные. Кто-то из солдат принес, – хозяйка улыбнулась. – Оставили для гостей. Как вам вино, господин?
– Весьма! Так, говорите, хорошая девушка?
– Ани? О, да! – Мирелла чуть помолчала и вдруг вздохнула. – У нас ведь были и свои дети… Но турки… Не хочется вспоминать… Ани же… Она напомнила нам… И вообще, хороша – работящая, веселая… А как песни поет!
Она еще и поет…
– Мы бы хотели оставить ее у нас, господин, – оглядевшись вокруг, хозяйка понизила голос. – Если это возможно. Я понимаю – беглая рабыня…
– Это она вам сказала? – вздрогнул Антон.
– Нет… Догадаться нетрудно, поверьте, мой господин!
– Хм… Сама-то она не против?
– О нет, господин! Совсем-совсем не против. Наоборот! Ей очень по нраву наша… наша свобода, мой господин! Простите, если не то сказала.
Антон усмехнулся:
– Да нет, все то. Хочет – пусть живет. Только прошу, осторожней! Никто не должен знать…
– Мы сказали всем, что это наша племянница из Добруджи. Бежала от турок… А вот и она! – привстав, указала пальцем Мирелла.
На тропинке, идущей из самшитовой рощицы, появилась Анисья… Все в тех же шальварах, но уже не босиком, а в каких-то плетеных чеботах… опорках, что ли… И вместо грязной кацавейки – полотняная короткая жилеточка, серая, с красной вышивкой и белой опушкой – очень красивая. А еще и браслетик на левой руке! Желтенький, стеклянный…
Сгорбившись, девчонка тащила на спине изрядную вязанку тростника, и, похоже, ноша ее ничуть не тяготила.
Непокрытая голова, темно-русые волосы, стянутые узеньким кожаным ремешком. Милое личико, сияющие синевой глаза… Красотка!
– Ой… господин…
– Вы поговорите, – поднялась Мирелла, – а я пока займусь тростником. Да и задам вашему коню овса! А то ведь совсем забыла… Ани! Садись к костру и ничего не бойся. Господин приехал тебя навестить.
Подхватив вязанку, хозяйка ушла за повозку. Ани… Анисья послушно уселась и потупила взор. Все же боялась – это было видно.
– Если ты хочешь, можешь остаться здесь, – первым делом заявил поручик.
И попал в точку!
Девушка сразу же зарделась, повеселела.
– Однако делай все, как я скажу.
– Да, господин.
– Впрочем, для начала – рассказывай. Почему ты сбежала, я помню… Но каким образом? Как удалось?
– Да просто, – Анисья пожала худенькими плечами. – Когда продали подружку мою, немую Марью, я и затосковала. Мы же с ней с Нарвы вместе. И вот… Одной местной даме продали, очень богатой – та дала триста рублей!
– Триста?! – изумленно присвистнул поручик. – Одна-ако!
– Правда, ассигнациями… Я слышала, как матросы на корабле говорили… Нас там и держали, на корабле.
– И тем не менее, – Антон покачал головой. – Это сто рублей серебром. Я понимаю там хороший плотник или повар… Но за немую?!
– А за немых, барин, бывает, еще и больше дают, – тут же просветила Анисья. – Немая служанка – это ж… Никому ничего не расскажет! Никогда! Все тайны при ней, намертво. Она же только нема, не глуха… Бык как-то напугал – вот и онемела. Но понятливая – я ее грамоте учила… ну, в пути… Но про грамоту никто не знал. И не узнает. Зачем кому-то немая служанка, если она грамотна? Так Маша-то мне и сказала. Ее и в имении потому не учили – с выгодой хотели продать.
Что-то вспомнив, Сосновский вдруг хлопнул себя по коленкам:
– Бык, говоришь, напугал? А чьих она господ, ты знаешь?
– Так, барин, как не знать? Подруга же… Славковы – господа ее. И имение их – Славковка! Вроде как под Копорьем где-то…
– Славковы, говоришь? Слыха-ал… – чуть помолчав, Антон усмехнулся. – Так как ты сбежала-то?
– Так как… Вечером напились корабельщики, пару девок наших потянули к себе… Ну те и рады – им лет по двадцать, старые, да уже и не девы… А других хозяин строго-настрого трогать запретил! Девы-то у басурман – дороги! Вот и я… – беглянка вдруг потупилась и продолжила, чуть покраснев: – Нас, господине, запирали… А еще держали голяком, чтоб не сбежали, ну… А мне так и лучше! Увели девок, дверь забыли закрыть… Я и выскользнула. Наши уже спали все. А морячки ничего уже не караулили – загуляли… А я на бережку, недалече, днем еще белье заприметила – повесил кто-то сушить… И домик рядом заприметила – хижину. Совсем рядом с морем.
– Так ты, что ли, вплавь? – изумился Антон.
Ани гордо сверкнула глазами:
– Так я, барин, на спор Нарову-реку переплывала! И все озерки.
– Молодец… И записку мою, значит, прочла… Сообразила, что на воротах сказать… А кто, говоришь, немую твою подружку купил? Местная дама? Помещица, что ль?
– Не, вроде как не помещица, – девчонка не на шутку задумалась. – Но богатая, да. Я слышала, как морячки говорили. Там трое наших, русаков, было. Остальные-то греки.
– Она француженка, Антон! Француженка, слышишь? – войдя в комнату Сосновского, восторженно воскликнул Переверзев.
Погруженный в свои мысли, Антон поначалу не понял, о ком идет речь.
– Француженка? Кто?
