У самого Кольки сначала все шло без сучка и задоринки: выбрался незамеченным за ворота больницы, без приключений добрался до дома, прихватил подарок — выточенный подсвечник, который все это время смирно ждал своего часа, завернутый в газетку, — и, ни с кем не повстречавшись, поспешил на поезд.
Когда до платформы было всего пару шагов, выяснилось, что это как раз сделать невозможно. Новые подарочные ботиночки стаскивали с пяток носки и безбожно натирали, если прямо сейчас не поправить, поджившая нога вновь собьется в кашу. Колька сошел с тропинки, которая шла по лесополосе, уселся на бревнышко и принялся расшнуровываться. Поправил один ботинок, приступил ко второму — и тут вскрылся сюрпризец: внутри ботинка, над пяткой, было выведено химическим карандашом «Ю. Марков».
Вот это номер! Понятно, что вряд ли это было специально, скорее всего, Асеева просто отдала Ольге первые подходящие по размеру и нигде не проведенные ботинки. Видать, на учащегося Маркова их выделили, ну а поскольку они ему стали ни к чему, их вернули на склад. Правильно решила завхоз: чего пропадать хорошей обуви. Большое ей спасибо!
Но это стечение обстоятельств вновь разворошило клубок разного рода мыслей. Со дня случившейся беды прошло достаточно времени, чтобы остыть. Колька и остыл. Теперь вся история с Марковым представлялась совсем по-иному, вызывала горечь и недоумение.
Он никакой личной неприязни к Маркову не испытывал. Более того, Юрий ему даже нравился, среди дефективных встречались типы куда хуже. Обдумывая историю с хлебом, Колька был почти уверен: подстава. Не Марков это, а кто-то из тех, кто потом устроил ему темную. Не хотелось думать, что это организованная шайка, но легко поверить в то, что пара-тройка гаденышей убедила всю компанию в том, что Марков — вор и надо его проучить. Прохоров — парень справедливый и честный, но и ему можно мозги запудрить. А драка вполне могла случиться из-за чего угодно, Лешка сказал что-то обидное, обозвал кого-то — мало ли.
Если по-взрослому посмотреть и на все это, и на поведение Маркова — он вел себя как несправедливо обиженный и потому ожесточенный человек. Да Колька сам сто раз вел себя так же, а то и хуже! Ладно, но на кассиршу зачем кидаться? Она-то чем его обидела? Неужели просто из-за денег — так глупо же. Можно денег раздобыть куда проще, к тому же Марков как учащийся на полном обеспечении, с голоду не помирал, одет-обут, крыша над головой. Родных нет, поддерживать деньгами некого. Жадность? Вот тогда можно было украсть, как уже бывало в истории училища, это не так-то трудно.
Но убивать? Пожарский окончательно запутался: «Да кто его знает, этих чистоплюев? Заберут себе в голову какую-то идею и ради нее творят такое, что чертям жарко…»
Припомнился Матвей Ворона, и стало еще больше не по себе и как-то тревожно: «Думаешь, что знаешь про человека, что он как на ладони, — а ничего не знаешь, что у кого за пазухой. И судить о том, что у человека в жизни творилось, никак не получается… Воспитатели мы хреновы, лезем образовывать, а ведь ничего про них не знаем. Если бы как-то поговорить по-хорошему, выяснить все эти пакости с хлебом, с дракой — может, и живы все остались бы. А может, и нет. Правильно говорят — пока не походишь в чужих ботинках, хрен поймешь, что за человек». Хотя ботиночки-то как раз ничего, годные, только надо расшнуровать немного, чтобы было чуть свободнее.
И снова, и снова Колька думал, что Марков уже шел на преступление, мог бы поступить умнее, а не устраивать при всех убийство с погонями. И завладев сумкой с деньгами, уж точно не стал бы ее так глупо скидывать невесть где.
И куда она делась? Унес случайный прохожий — да не бывает там случайных прохожих, нежилой квартал. И вообще, Колька давно для себя решил, что вообще ничего случайного не бывает.
«Значит, был еще кто-то. Если так, то, может, его заставили? Пригрозили или обманули?»
Не то чтобы Колька все понял и простил. Нет, слишком это страшно: ощущать, как обмякает и оплывает на твоих руках тело смертельно раненного, умирающего человека. И все-таки никак нельзя было избавиться от зудящей мысли о том, что Юрка действовал не по своей воле.
Само по себе так получилось, что Колька попытался как раз в эти самые марковские ботинки влезть, то есть поставить себя на его место, представить, что должно было бы произойти, чтобы он, как бы Марков, пошел на дикое, необъяснимое убийство, глупый грабеж и страшную погибель…
По отдельности можно было бы себе представить, но все разом?
Как раз подошла электричка. Удачно получилось, успел на самую удобную, но… лучше бы опоздал, потому как из поезда, который прибыл из центра, как раз вылез Сорокин. И вот напасть, народу на платформе было всего ничего, и глупо было делать вид, что ты — это не ты, тем более что капитан его увидел. Правда, ни слова не сказал, а поднял бровь и указал пальцем: иди, мол, куда шел. Колька вошел в тамбур, прошел в вагон. Капитан тоже вошел в вагон, только в соседний.