Пожарский целыми днями слонялся из угла в угол, страдая, и исправно поглощал завтраки, обеды, полдники, ужины — причем все приносили в палату. Даже в уборную приходилось выходить с оглядкой, поскольку только нос высунешь в коридор — тут как тут дежурная медсестра. И сопровождает от двери до двери и обратно. Перед другими больными было как-то неловко.
Конечно, славно отдохнуть тут на полном гособеспечении — это очень даже кстати, как раз до аванса продержаться. Но ведь скоро юбилей у родителей, они Кольку ждут, а он не знает, выпустят ли его!
Хотя бы знать точно, хотя бы предупредить. Допустим, если он не сможет выбраться, отец не потребует объяснений, он знает — если Николай обещал, но не сделал, значит, есть на то серьезные причины. А мама — к гадалке не ходи — переполошится, примчится сюда, все узнает… ох!
В том, что родители до сих пор не в курсе произошедшего, Колька был уверен, ведь матери до сих пор нет, стало быть, не знает. Он уже позабыл, о чем толковала Введенская, то есть о причине его «заключения», и страдал исключительно на предмет того, как все несправедливо. Сначала изволь отлавливать чушка́, который непонятно как вырвался из загона и натворил дел, теперь торчи тут, взаперти и в дурацкой пижаме… Колька злился, сетовал на судьбу, а сам все приглядывался к пожарной лестнице. Ну он давно к ней присматривался. Всего-то ничего пробраться вдоль стены по карнизу — все получится, только уж, конечно, не босиком, хватит! И не в пижаме.
Тут он навострил уши — за дверями что-то происходило: бегали, шумели, скрипел кто-то по коридору в несвойственных местному населению сапогах, наверняка начищенных до блеска. И знакомый опасный голос гудел начальственным басом…
«Яковлев, — понял Колька, — «хвататель».
Было слышно, как возмущенно выговаривала что-то дежурная медсестра, какие-то люди задавали вопросы, а сапоги скрипели уже у самой палаты. Вот уже и ручка начала дергаться… Колька попятился, поджилки предательски затряслись, он уже серьезно подумывал, не сигануть ли в окно, как раз на пожарную лестницу — но тут пришло спасение.
Зазвучал голос совершенно иного плана — это был голос главврача Маргариты Вильгельмовны:
— Уберите руки от двери и вернитесь на пост!
Яковлев попробовал вякнуть — «Не мешайте работать органам!», на что Маргарита, не повышая голоса, тут же распорядилась:
— Анастасия Ивановна, позвоните… — и дальше продиктовала какой-то номер, не назвав ни должностей, ни фамилий. Однако телефон этот, судя по всему, был Яковлеву знаком, поскольку он моментально сбавил тон и замолчал.
Может, он и угрожал, и скандалил, но, видимо, уже тихо, потому что ничего слышно не было. Даже сапоги перестали скрипеть.
Колька подождал, подергал ручку — заперли снаружи! «Ну это уже край!» — возмутился он и начал ее трясти.
Вдруг дверь открылась, и на пороге предстала Маргарита, да еще с таким выражением лица, что Колька тотчас поджал хвост. Главврач с клюквенным румянцем на обычно бледных щеках, с бешеными глазами, раздувшимися ноздрями, яростно рявкнула:
— Что еще?!
Подавляя желание закрыться руками, Колька прошептал:
— Я молчу, молчу. Просто хотел…
— Что?
— Маргарита Вильгельмовна, отпустите к родителям съездить.
— Нет! — отрезала она.
— Маргарита Вильгельмовна, будьте человеком! — заныл Колька. — Двадцать лет свадьбы, юбилей!
— Позвоню, поздравлю и от тебя.
Он окончательно всполошился:
— Что вы, что вы! Неужели так прямо и скажете, что я в больнице?! Мамка же с ума сойдет!
— Не сойдет, — безжалостно заявила Шор, — я подберу слова. У тебя все?
— Да не все у меня! Как у меня может быть все? Я что, под арестом? Почему не выписываете, почему держите, как жирафу в клетке?!
— Сказано красочно, — похвалила главврач. — А теперь прекращай вопить и слушай внимательно. Цыц, я сказала! — Подняв палец, она прислушалась, убедилась, что все в порядке, и лишь потом продолжила: — Ты вовремя поднял этот вопрос, молодец. Я сейчас едва выставила твоего муровского приятеля, Сорокин в настоящее время на приеме у прокурора…
— Даже у прокурора?! Зачем?! — окончательно обалдел Колька.
— Тебя вытащить из петли. И до тех пор, пока не решится вопрос, если ты хоть полноса из больницы высунешь — не факт, что скоро свидишься с мамой и папой. Или, говоря еще проще: за ворота выйдешь и, как это… хана.
— Кому?
— Мне. И Сорокину. И многим другим людям, которые содействуют, не знаю их имен.
— Я же помочь хотел, я пытался вора и убийцу задержать, сумку в глаза не видел — и мне же такое… да за что?
— Далеко не всегда бывает «за что», главное — понять, для чего.
— Не понимаю.
— А раз не понимаешь, то и помалкивай. Маме с папой я позвоню.
— Не надо, Маргарита Вильгельмовна!
— Лучше будет, если следователь позвонит?
Вопрос, не требующий ответа. Колька повесил нос, но все-таки еще раз повторил:
— Не надо сейчас. Ну правда не надо.
— Сейчас не надо. А когда? Что ты замышляешь? Имей в виду, я шутить не намерена.
— Я знаю, знаю… Просто потому, что вдруг вы позвоните, мать вся на нервы изойдет, а тут Николай Николаевич приедет и скажет, что можно меня выпускать. Я приеду, а там…