« — Не помню, как приехал домой, что говорил сыну. Лег — и сразу отключился. Не знаю, сколько я спал. Только вдруг проснулся и почувствовал, что совершенно трезв. И так легко стало на душе: «Сон! Я спал! Все приснилось!» Это длилось мгновение. Потом затрясло: «Не сон!» Я оделся, пошел на Космонауту, к телефону. Со своего звонить не стал. Набрал номер. Чего бы я не отдал в ту минуту, чтобы все повернуть обратно! У брата долго не снимали трубку. Потом взял он сам: «Алло!» И замолчал. И я все вспомнил: «Было! Все было! Будь оно проклято! Будь проклят я сам!»
«И вот преступление раскрыто! — говорил Петраускас кому-то из молодых следователей. Геновайте и ее коллеги слушали. — Что тогда? Тихая радость? Удовлетворение? И только? Никогда! Никогда, запомните, нельзя нам повторить то, что сказал один из знаменитейших альпинистов, покоритель Аннапурны — Морис Эрцог! Хотя мы тоже берем вершины не меньше, чем тот восьмитысячник... — Джонни поискал в портфеле. Бумага не попадалась. Тогда он стал выбрасывать все, что лежало в нем. Он только что прилетел из командировки, давно не заглядывал в портфель. На стол полетели какие-то записи, сломанные авторучки, засохшие бутерброды с сыром. — Вот! — он поднял листок. — «Резкий ветер обжигает лицо. Мы на Аннапурне! 8075 метров. Сердце переполнено бесконечной радостью. О! Если бы остальные знали! Если бы знали все... Цель достигнута! Но одновременно завершено нечто гораздо более величественное. Как прекрасна теперь будет жизнь! Меня душит волнение. Никогда я не испытывал столь сильной и чистой радости...» Слышите? — Петраускас обвел всех черными прекрасными глазами. — Наша служба не похожа на спорт! Хотя ее иногда пытаются представить увлекательной погоней... Это не шахматный этюд и не только интеллектуальный поединок. Нет! Здесь все настоящее. И на гербе прокуратуры не венчик из роз! А щит и меч! И в наш звездный час — в час раскрытия преступления — нас гложет мысль о причинах и условиях, способствовавших его совершению. Не допустить нового преступления! Исследовать истину без гнева и пристрастия! К этому обязывает нас Закон!»
Из блокнота следователя.
Латинская юридическая фразеология
Наказание не может быть вечным, но вина пребывает вовек.
Кассеты с записью допроса Борислава Паламарчука равномерно вращались. Иногда обвиняемый надолго умолкал, тогда слышалось только его тяжелое дыхание. В одной из пауз пропищали сигналы точного времени: во время допроса оказалось невыключенным радио. Начались последние известия. «Сделайте, пожалуйста, громче!» — попросил Паламарчук. Голос диктора попал на пленку: «...в Вильнюсе ожидается дальнейшее распространение теплой погоды. К вечеру давление будет слабо падать, влажность уменьшится».
Видимо, она выключила радио. Некоторое время кассеты вращались бесшумно. И вдруг:
«Следователь! Прошу вас... Вы спасете мне жизнь?»
Но это все потом...
Начинало светать. Шивене подошла к окну. Над светлой полосой неба у горизонта еще лежала темнота.
Следователю стало ясно, почему бурые пятна встречались по всей квартире. «Мальчика заставляли открывать шкафы и ящики, показывать их содержимое... Чтобы самим не оставлять отпечатков». Она склонялась к мысли, что преступник или преступники несколько раз переходили из комнаты в комнату и вместе с ними двигалась их обессилевшая жертва.
— Гражданин следователь! — позвал хозяин квартиры.
— Почему вы все время называете меня «гражданин следователь»? Вам приходилось быть под следствием?
— Ни разу.
— Тогда почему?
По лицу Паламарчука скользнуло недоумение:
— Но по телевизору, в кино... Я думал — так надо!
— «Гражданин» — это для тех, кто осужден.
— Я ничего в этом не понимаю, следователь! Но вы должны
Телефонный звонок прозвучал слишком резко, оттого что вокруг — в квартире и за окном — была тишина. Шивене выждала. Первый... Второй... Третий!.. Если кто-то из инспекторов, сейчас он должен положить трубку и позвонить снова. Четвертый... Пятый... Шивене показала Паламарчуку, чтобы он подошел, сняла трубку, поместила между им и собой. Хозяин квартиры мог говорить, следователь — слушать.
— Алло! — всей болью выдохнул Паламарчук, словно ночной неожиданный звонок нес облегчение. — Алло!
На другом конце провода не вешали трубку. Пять секунд. Десять... Шивене напряженно вслушивалась. Тягостное молчание. Вдруг ей показалось, что она слышит в трубке какие-то толчки. Так, прижав к уху руку, ощущаешь стук собственного сердца. Кто-то слушал... Не уходил. Потом послышались гудки. Иллюзия бившегося сердца исчезла.
Здесь же, на месте происшествия, Шивене вынесла постановление о возбуждении уголовного дела: «...принять к своему производству и приступить к расследованию...»
«Мы найдем преступника! — она думала об этом холодно, почти беспристрастно. — Он предстанет перед судом. Я обещаю!»