Пройдет несколько лет.
Готовясь к совещанию лучших следователей прокуратуры в Москве, Геновайте Шивене истребует хранящееся в Верховном Суде Литовской ССР уголовное дело 2 — 66/80 по обвинению Б. И. Паламарчука в убийстве несовершеннолетнего Геннадия Оливетского.
В конце дня, когда со срочными делами будет покончено, она включит кассету с записью последнего допроса обвиняемого.
« — Вы в состоянии давать показания? — звучит далекий, такой незнакомый, будто чужой голос. Это она, Шивене.
— Я совсем пал духом... — вздох.
— Можете отвечать?
— Могу.
— Понятно ли вам обвинение и признаете ли вы себя виновным?
— Да. Признаю».
Голос обвиняемого глухо звучит с магнитофонной пленки, переползающей с кассеты на кассету.
Из конверта Шивене достает фотографию обвиняемого: крупный лоб, очки. Голова Паламарчука склонена, а опущенные вниз глаза словно смотрят в сторону. Серый, невыразительный снимок. «Фотографии людей, которых нет в живых, похожи одна на другую, — Шивене кладет ее назад, в подшитый к делу конверт. — Потому что чаще это репродукции с репродукций, увеличенные, с выпавшим из раствора крупным «зерном», нечеткие».
« — ...Когда Хомутов в то утро сказал, что собирается к другу — выпить, мне захотелось пойти с ним. Но у меня оставалось только восемь рублей, о которых знала жена. Нужны были деньги... И я решился. Впервые мысль эта пришла мне в голову, когда я с Юргисом был у брата... Удивительное дело, следователь! Почему так? Когда садишься выпивать, думаешь и говоришь о честном, благородном... А кончаешь позорным, жутким!..»
Кассета чуть постукивает, вращаясь. У нее особая судьба — она обречена навечно остаться в уголовном деле.
« — ...В библиотеке я пробыл дольше обычного, чтобы потом библиотекарша подтвердила мое алиби. Хомутова с собакой отправил к Кутьину. А сам... Когда я подошел к двери, Геннадий как раз открыл ее, собрался уходить. «Далеко?» — спросил я. — «За тетрадями». На лестничной площадке никого не было, и во дворе меня тоже никто не видел. «Разреши я почищу куртку — собака испачкала...» Он вернулся в квартиру. Дверь закрылась за нами обоими, как крышка гроба...
— Как вы узнали о золотых вещах?
— Я понял это из разговора с братом в тот вечер, когда сидел у него вместе с Юргисом. Я считал, что Геннадий тоже в курсе, но он до конца твердил, что ничего не знает. Я ударил его чем-то тяжелым, приказал искать в шкафу, в одежде. Он не сопротивлялся, только раз — и то случайно — задел меня по лицу. В вещах ничего ценного не было, попалась только мелочь: кольцо, цепочки. Пора было уходить. Я понял, что главного не нашел, что все зря. Взял утюг. Кроме злобы ничего не чувствовал, потерял рассудок...»
В этих показаниях для Шивене не было ничего нового. Разве только это: