— Чччего? — Он ищет чем бы швырнуться, но ничего подходящего под его свободной от моего смартфона рукой не оказывается, и она благополучно возвращается к наглаживанию блохастика. — Иди ты!
— Так есть же уже «Крематорий», — сквозь полусон бормочу я. — Хотя… в целом, да… зачёт… жизнеутверждающее такое название.
— Как и наши красивые рожи на плакатах. — Сева с трудом сдерживает смешок.
Представляю эту картину — и мне тоже становится весело…
Говорят, бойся своих желаний. Так вот, в понедельник моё исполнилось, походу, с перебором. Вместе со мной выхватил и Сева, каким-то дьявольским промыслом нарисовавшийся в том же клубе, причём в компании Петровны, да ещё и оба в умат. Как и зачем они там вообще оказались, и почему вдвоём, я не выяснял до сих пор, если честно, уже не интересно даже, но теперь у нас с ним один огромный бланш на двоих, у него перебинтована рука, ведущая, кстати, левая, и, в добавок, при малейшем движении трескается губища.
— Ай, блин, не смейся! — зажевав выступившую на ней кровь, стонет он. — Ааа! Больно-то как!..
— Сам виноват, — брюзжу я, — не надо было у взрослых дяденек микрофоны отнимать.
По пьяни Сева часто творит дичь, но вырвать микрофон у орущего «Рюмку водки на столе» неандертальца даже для него было перебором. Особенно, если учесть тот факт, что сделал он это исключительно ради того, чтобы принародно признаться мне в чувствах.
Мне, мать его, даже не Петровне!..
Кароч, это не Сева со мной выхватил, а, походу, я с ним. И мой «счастливый» кепарик с цветочком остался не у дел.
— Алекс… Алекс! — страдалец тянет ко мне покалеченную конечность: — Обещай, что когда меня не станет, ты похоронишь меня в колумбарии!
— Да это не клумба с цветами, Сев!
— Да ну и что! Я хочу в колумбарий! Засунь меня в колумбарий, братишка, пожалуйста! Только колумбарий! Ну пожааалста, колумбааарий!!!
— Чёт ты рано на тот свет собрался, — усмехаюсь я.
А потом на миг отлипаю от кресла, чтобы отжать у истерички смартфон, и, заполучив его без боя, плюхаюсь обратно.
— Мы ещё на моря с тобой не дёрнули, — добавляю, улыбаясь над повисшей в гаражном смоге паузой.
— И с Женькой? — С Севы мгновенно слетает маска акрисульки погорелого театра.
Приходится конкретно оторваться от экрана, чтобы в полной мере заценить масштабы безответственности того, кто всего сутки назад полночи лобызался с Петровной.
— Я уже обещал ей, что мы вместе поедем... — умоляет он.
На что я решаю лучше промолчать. Погружаюсь в мессенджер и какое-то время просматриваю сообщения. Но вспомнив, наконец, что был здесь не один, осторожно поднимаю глаза.
Сева по-прежнему в кресле, его пальцы по-прежнему терзают блохастика… Только взгляд его при этом мне не нравится — он потух и упёрт в пустоту. А по раскрашенному, расквашенному лицу, теперь лишённому не только наигранных, но и всяких живых эмоций, ползут мокрые дорожки.
Глава 17
*Она*
В последнее время я заметила за мамой странность. Если раньше она практически никогда не срывалась с работы пораньше и, тем более, не прибегала в обеденный перерыв, то теперь стала часто так делать.
Сначала я не придавала этому значения. Потом стала думать, что мама переживает, что её молодой ненасытный жених может от неё загулять. Теперь я не знаю, что и думать…
«Надень юбку подлиннее, иначе в школе решат, что ты пришла туда не за знаниями».
«Не сиди так, это некрасиво».
«Погуляй лучше до моего прихода, Витя там спит».
Вот лишь несколько чуднЫх маминых фраз, на которые я бы, наверное, не обратила внимание, если бы не разговор, случившийся в пятницу вечером.
К нам снова припёрся Валентин. Кстати, в воскресенье он так и не провожал меня до дома. Как только Артём, которого я, к сожалению, в порыве эмоций довольно грубо отшила, скрылся из поля зрения, я так же невежливо распрощалась и с Валентином. Уж его компания мне была точно не нужна.
За всё то время, что мы с ним, как престарелые, прохаживались по станции, ничего ценного из него выпытать у меня так и не получилось. Ни — почему он расстался с Милкой. Ни — за каким чёртом он вообще с ней встречался. Ни — каким образом он вдруг стал моим потенциальным родственником… Ни-че-го! И поэтому общение с ним отныне не представляет для меня ни малейшей ценности. Более того — он мне практически противен!
Гнусный тип, по каким-то неведомым, одному ему, вероятно, понятным причинам вечно пытающийся мне насолить или выставить меня перед важными в моей жизни людьми не в самом лучшем свете…
А всё-таки, для чего он внедрился в нашу семью?..
