— Коммуналку я сам заплачу. И продуктов сам куплю. И только попробуйте здесь ещё что-нибудь тронуть!
— Да как ты разг-гавариваешь, щенок, с родителями!..
Со стороны Севиной комнаты слышится грохот, и я газую туда вместе с Севой усмирять разбушевавшегося родителя. И, хотя тёть Таня отважно вступается за мужа-собутыльника, справляемся мы с этим легко.
По дороге до Пыточной пытаюсь привести друга в форму. Судя по тремору пальцев (Сева курит), ему нужна разрядка до того, как мы осчастливим своим присутствием заскучавших МариВанн.
— Что на этот раз?
— Туфли.
— Туфли? Ты носишь женские туфли?
— Для танцев! — Севе не до шуток. — Да блин!..
Вцепившись в башку, он падает на корточки посреди однополосной дороги, на съезде на главную, так что успокаивать его мне приходится, постоянно озираясь.
— Блин, братишка!.. Туфли! Грёбаные бальные туфли! Как они вообще их продать умудрились?! Кому, блин?! Просто — кому?! Кому они, блин, нафик, вообще могли понадобиться?!
— Ну так, Сев… — рассеянно бормочу я. — Всякие фетишисты ж встречаются… — И, вовремя заметив вылезшую из-за угла дома тачку, сигнализирую водиле, чтоб потерпел слегка с выездом. — Кто-то, может, стринги женские тырит, а кого-то штырит от запаха мужицких потников…
Сева шмыгает носом, утирается так и не выронившей сигарету здоровой рукой, глубоко затягивается и с дрожащим хрипом усмехается:
— Да они ж новые совсем были… Я их, может, раз и надел всего…
**
За неделю наши боевые ранения почти зажили. Серо-жёлтые пятна в пол-лица, остатки от бланшей, удачно скрыл Натахин тональник. И только губа у Севы по-прежнему кровоточит. Сева врёт, что это я его смешу. Хотя на самом деле это дело рук, вернее губ, Петровны.
Теперь я называю её вампиршей, поскольку Севиной кровью она уже не только в переносном смысле питается.
— Ну вот, как-то так… — Вампирша заканчивает с моим «мейк-апом» и, отступив на шаг, как ценитель перед картиной, попадает в объятия к подпирающему копчиком хрупкую штукатурку Севе.
Так как на первый урок всё равно опоздали, мы отсиживаемся в мужской раздевалке, куда и вызвали «гримёра» с миссией превратить наши лица во что-то приятное глазу и хотя бы отдалённо вписывающееся в школьные правила.
— Красавчик! — подытоживает она. — Все твои прыщи наконец замазала!
— Не все, — дебильничаю я. — Самый главный пропустила. Король всех прыщей.
— Это что, — смеётся она, — нос?
— Нет, не нос. Ниже.
— Ниже? Кадык?
— Нет, не кадык.
— Ещё ниже?..
Иногда мне по кайфу нарочно смущать Натаху. Так она становится женственней, что бывает с ней редко, и даже начинает мне нравиться.
Поправка — как человек…
Сева никогда не ревнует, поскольку уверен, что я ни за что всерьёз не буду подкатывать к любой его девушке. Будь то Петровна, либо та, с которой он замутит, поссорившись с первой, на один вечер. Либо даже мифическая, гипотетическая, хоть нано— долей вероятная, но всё-таки
Сева точно знает, что к Новенькой я больше не подойду.
И спокойно зажимает Натаху, ведь у него в запасе ещё вагон времени.
Я издевательски-медленно, чуть ли не по миллиметру, приподнимаю перед невольными зрителями край любимого джемпера.
— Ух ты! — восторженно пищит Натаха, рдея ярче него на фоне своих пергидрольных локонов. — Тём, он раздевается?.. Тём, он раздевается! Это нормально вообще? Алекс, ты реально решил продемонстрировать мне свой… прыщ?.. А если я не хочу на него смотреть?.. Да не хочу я на него смотреть! Не нужен мне твой прыщ, всё, расслабься!.. И стриптиза тут нам на не надо!.. Бляха муха, Свирид!.. — выругавшись, как сапожник, она ошеломлённо затихает. — Где это ты так приложился?.. Это, это… кто так тебя? Это что, тогда в караоке?..
Сева, в запале массовой драки тоже упустивший момент, когда об мои рёбра ломали барный стул, удивлённо присвистывает и вслед за Натахой касается моей кожи.
— Нифига себе синячелло, братишка! Круто!..
*Она*
После визита Валентина я долго не могла уснуть. А когда уснула, мне приснился сон. В нём я увидела большое зеркало с моим отражением, и оно разбилось. Я подбирала отколовшиеся части и разглядывала, постепенно узнавая в них лица людей, без которых меня самой, — прежней, целой, тот, что была до падения зеркала, — уже не было.
Помню, там был кусок с отражением Милки. Милку я всегда считала лучшей подругой. Мы делились секретами, поддерживали друг друга, жевали одну жвачку и носили одни шмотки на двоих...
И во сне, как наяву, я задавалась вопросом, почему «моя Милка» от меня откололась.
Был ещё кусок с мамой. Большой, резной. Подняв его, я долго размышляла, как давно пролегла между нами трещина. И пришла к неутешительному выводу. Давно. Очень давно. Ещё при папе, когда они ссорились, я почему-то всегда вставала на папину сторону… Но, всё же, для меня стало неприятным сюрпризом то, что теперь «её» фрагмент вообще лежит отдельно.
«Папин» осколок там тоже был. Самый крупный. Над ним я сидела дольше остальных...
