Старшие нынче были взбудоражены. Прошёл слух, что скоро в Академию заявится человек из дворца, будет выбирать товарища самому наследному принцу. Во дворец хотели все. Младшие мечтали об избавлении от уроков и сладостях, которые наследному принцу небось позволяют есть сколько влезет. Старшие изображали солидность и вполголоса рассуждали о том, что эта должность – штука важная. Станет его высочество королём, а с ним и друг детства возвысится. Самые умные советовали не беспокоиться. Мол, выбор давно уже сделан. Должно быть, это была правда. Такие должности просто так никому не раздают.
Эжен погладил горячий и гладкий печной бок. Во дворце небось хорошо, тепло и не дует. Век бы так сидеть.
На специально сколоченном для праздника возвышении хористы пели кантату. Разодетые матери и солидные отцы из тех, кому святочный бал во дворце был не по чину, сидели на составленных рядами стульях и умилялись. За стульями, ближе к выходу толпились любопытные: послушники, истопники, кухонная прислуга, брат Серафим и вчерашний белобрысый дылда. Пришёл всё-таки. Должно быть, никогда мистериума не видел.
Но тут печное счастье закончилось. Кантату допели, и наступил черёд пристойных развлечений. Развлечения эти Эжен ненавидел всей душой и тихо надеялся, что его не заметят, позволят остаться у печки.
Однако брат-наставник Лука быстренько заприметил отставшую от стада овцу, подхватил под локоток, поставил в общий круг. Он был не злой, только не понимал ничего. Эжен стоял в кругу и следил, как тряпичный мяч пролетает мимо. В играх его не замечали, будто и вовсе нет никакого Эжена. И вообще не замечали. Впрочем, добиться этого было не просто. Вначале внимание на него, нескладного новичка, плаксу с противным южным выговором, обращали. Ещё как обращали. Но драться Эжен не боялся. Трусить и поддаваться значило для него предать погибшего отца. За драку в Академии карцер полагался всем, и правым, и виноватым, братья-наставники особенно не разбирали. Так что на людях к Эжену теперь приставали редко.
К несчастью, добрый брат Лука не унялся. Поглядев на игру, подошёл, шепнул что-то наставительное Роману дер Эсти фюр Лехтенбергу, признанному заводиле, который, будучи сыном придворного шталмейстера, на этот вечер тоже остался без посещения родителей. Роман улыбнулся и тут же с вежливой улыбкой бросил мяч Эжену. Эжен поймал и перебросил кому-то ещё. Он знал, добром это не кончится. И точно. Не успел оглянуться, как получил мячом по уху. Поднял, снова перебросил, и почти сразу мяч угодил ему прямо в лицо. Был он лёгкий, тряпичный, но, если бросать со всего маху, ударчик получался сильный. Эжен, конечно, удержался бы на ногах, если бы кто-то из рядом стоящих тайком не врезал ему по голени. Он упал, неловко, на спину и больно ударился головой об угол скамейки.
– Я не виноват, брат Лука, – раздался над головой вежливый голосок Романа, – вы же знаете, Эжен всегда такой неуклюжий.
Эжен почувствовал, как по щеке течёт кровь, и почему-то стало темно.
– Эй, Эжен!
Ну почему, почему его нельзя оставить в покое? Лежалось тепло и мягко, и темнота была такой безопасной. Даже голова почти не болела.
– Эже-ен! Ведь тебя так зовут?
Глаза пришлось открыть. Над головой выгнулся белёный потолок какой-то кельи. Рядом с постелью на хлипкой табуреточке, как ворона на столбике, пристроился белобрысый дылда из хора. Глядел внимательно.
– Голова болит?
– Да, – соврал Эжен.
– Почему ты упал?
– Споткнулся.
– Понятно. И часто ты так спотыкаешься?
– Теперь не очень.
– Новенький, что ли?
– Да.
– Ну и как тебе в этих стенах? Нравится?
– Академия есть выдающееся учебное заведение с древними традициями, которые в полной неприкосновенности сохраняются её славными наставниками вот уже триста лет и которые её воспитанники обязаны соблюдать со всей строгостью.
– Ничего не забыл? – поинтересовался белобрысый, выслушавший всё это не моргнув глазом.
– Нет, – подумав, решил Эжен.
– А если не так скажешь, что будет?
– В карцер. В первый раз – на час. Потом на три. Потом – как брат-наставник решит.
– А пороть не будут?
– Нет. У нас не полагается.
– У нас тоже не полагалось. Но, бывало, пороли…
– А ты сам-то кто? – внимательно оглядев собеседника, Эжен решил, что обращения на вы он не заслуживает. Одет так себе, волосы перевязаны простой верёвочкой, на вид худой, бледный и, похоже, голодный.
– Да вот, попросили с тобой посидеть, – отозвался незнакомец. – Все остальные заняты.
– Нет, не сейчас, а вообще. Певчий? В хор наняться хочешь?
– А что, думаешь, возьмут?
– Не-а. У нас чужих не берут. Только если тут жить. Но я бы добровольно сюда жить не пошёл.
– Что, очень плохо? – спросил белобрысый. Спросил как-то так, что Эжен сразу ослабел. Отвернулся, уткнулся лицом в подушку и, задыхаясь, всхлипывая, выговорил всё, что набралось, накипело за эти месяцы. Вечный холод, отнятые конфеты, выброшенная лошадка, проданный дом, драки, страшные старшие, пакости младших, сегодняшняя подножка, улыбочки противного Романа.
Белобрысый слушал молча, глупых слов утешения не говорил, нравоучений, которые так любил отчим, тоже.
