Перед дверями Висячьей башни двух часовых давно сменили два рослых лакея, они же шпионы господина Карлуса. Про это узнала пронырливая Матильда. В кухне и прачечной всегда всё знают. Шпионы дверь почтительно распахнули, улыбнулись, как своему. Эжен взбежал по лестнице. В спальне пусто. Заглянул за ширмы – никого. Тогда он полез выше, грохоча башмаками по чугунным ступенькам. Наверху была устроена мастерская его высочества. В последнее время Лель учился рисовать людей. Пока выходило кривовато, но всё равно похоже. Лель старался. По сто раз рисовал Эжена, Матильду и учителя, брата Илию из Академии. Имелся большой портрет её высочества в полный рост. Прекрасная Алисия готова была торчать здесь часами, да только не ради брата. Первая об этом опять догадалась Матильда, а потом и Эжен заметил. Лучше бы господин Ивар женился на этой Алисии. Она бы его никуда не отпустила. Но господин Ивар улыбался, ручки целовал, оброненные платочки, шарфики и веера поднимал исправно, играл на лютне для развлечения принцессы, пока та позировала, однако жениться явно не собирался. Матильда взяла и прямо его об этом спросила. Господин Ивар засмеялся и сказал, что подождёт, пока подрастёт сама Матильда. Глупая девчонка расцвела, но Эжен понял, что теперь дела совсем плохи. И Лель понял. В последнее время всё забросил, рисовал только господина Ивара. Извёл кучу настоящей бумаги, которая стоила недёшево. Со стен смотрели господин Ивар у окна, господин Ивар с лютней, господин Ивар с ястребом на плече, господин Ивар с голубем на голове, господин Ивар просто так. Одну картинку (господин Ивар в глубокой задумчивости грызёт перо) Эжен стащил и хранил у себя под тюфяком.
Кроме портретов господина наставника во всех видах в мастерской никого не было, однако раздавался тихий скулящий звук. Звук шёл из-под кушетки, на которой так любил валяться господин Ивар в обнимку со своей лютней. Рядом обнаружилась надутая Матильда. Глупая девчонка, сопя и шмыгая носом, сидела на полу. На щеках грязные полосы, в волосах паутина.
– Он ревёт, – доложила она, – я сейчас отдохну и тоже буду.
– Тебе нельзя, – прошипел Эжен, – ты на службе.
Матильда всхлипнула.
Эжен лёг на живот и принялся производить раскопки в темноте под кушеткой.
– Вылезай, – сказал он сурово, – тебе тоже нельзя. Ты же принц. Рыцарь древней крови. Вылезай, кому сказано.
– Не хочу, – строптиво пискнули под диваном.
– А чего ты хочешь? – поинтересовался Эжен, наконец нащупав мягкий домашний башмак и тонкие косточки щиколотки.
– Хочу как господин Ивар.
– Все хотят, – наставительно сказал товарищ по играм его высочества, – но не все могут.
Произнеся эту мудрость, он потянул за обнаруженную ногу и вытащил зарёванное высочество из-под кушетки.
Высочество хлюпало носом, отворачивалось и дрожало.
– Слышь, Мотька, – сказал Эжен, – сбегай, найди господина Ивара. А то тут вон чего.
– Не могу. У него эта… уединенция.
– Чего?
– Уединенция у его величества. Уже два часа там сидит. Ведь он не уедет, да?
– Не знаю.
– Уедет, – выговорил Лель. – Ему здесь плохо.
– Потому что ты всё время ревёшь.
– Не-е-ет. Потому что он… Потому что вот…
Лель вытащил из-за пазухи смятый, закапанный слезами рисунок. Линии стёрлись. Снизу чёрточки поперёк – вроде лес, сверху чёрточки вдоль, не то облака, не то большая птица.
Ну очень большая, на весь лист.
– Орёл? – осторожно спросил Эжен.
– Не, это лебедь, – всхлипнула Матильда.
Лель отчаянно замотал головой, рисунок смял, стащил со стола чистый лист, стиснул уголёк и принялся лихорадочно рисовать.
– Он ждёт, Ваше Величество, – доложил Карлус. Король приподнял угол занавески. Прямо из парадного кабинета можно было заглянуть вниз, в большую приёмную. Травник бродил вдоль ряда высоких, в два этажа, окон, смотревших на залитый солнцем город. Белые волосы то вспыхивали на свету, то пропадали в тени. Как видно, бесцельно слоняться ему надоело. По своей скверной привычке подпрыгнул и устроился в оконной нише, превратился в теневой силуэт из тех, что были в моде лет двадцать назад. Картинка под названием «Совершенный кавалер». Ничто не напоминает о деревенском колдуне, подобранном осенью в лесной глуши. Чёрный саржевый камзол, купленный в лавке для бедных студентов, смотрится как дорогой бархат. Волосы причёсаны идеально гладко и стянуты чёрной атласной лентой. Лицо, поза, манеры – всё совершенство. Вот только цвет лица… Благородная бледность, бесспорно, нравится дамам, но это уже чересчур. Вместе с грязью и деревенским загаром исчезли вообще все краски. Изящная стройность фигуры превратилась в болезненную худобу. За месяц, пока Карлуса не было при дворе, стало только хуже. Кажется, два-три движения мокрой губкой, и портрет совершенного кавалера исчезнет совсем. Болен он, что ли? Или кто-то травит его потихоньку?
– Ты слишком долго отсутствовал, – обронил его величество, тоже разглядывая травника.
