– А до Слободки и сами доберётесь, – напутствовал он. Эжен хотел удивиться, зачем им в Слободку, но, к счастью, вспомнил, что поселил там своё вымышленное семейство. Так что по порту проехались на подводе, наверх свернули у Каменного моста, слезли у поворота в Ковальский тупик и двинулись дальше вверх по длинной прямой Либавской.
Эжен жадно оглядывался по сторонам. Ведь больше года не был. Тосковал ужасно. Вроде народу на улице стало побольше. На углу Стоокой и Либавской открылась новая кондитерская лавка с большущими окнами. Глаз радовали роскошные торты с кремовыми розами, цукатами и пьяной вишней. В знаменитой модной лавке Петрашей новые болваны в новых шикарных нарядах. Дамы в бальных робах, кавалеры в шёлковых камзолах. Один на господина Ивара почему-то похож. Издали – так просто вылитый. Мостовую починили. Пожарище у дома Ставских разобрали. Вроде строят что-то.
– А куда мы идём? – спросила Арлетта. И Фиделио башкой замотал. Точно, не туда идём, вон же мясная лавка, можно потрошков выпросить, и вообще зря от Нор далеко ушли. Там же бойни, так пахнет, что век бы нюхал.
Эжен споткнулся, замер. И правда, куда? Денег у них одна серебрушка и кучка меди. Куда деваться в разгар гнилой декабрьской оттепели? Не на бульваре же ночевать? По-хорошему, надо бы вернуться в Норы. Там, говорят, можно ночь перебыть за грошик. Вот только в Норах они живо останутся и без денег, и без тёплой одежды, а может, и без головы.
В окне ближайшей лавки отражались замурзанные крестьянские дети, две девочки и парень, в раскисших валенках, в перемазанной угольной пылью одежде.
– Не для нас эта улица, – устало сказала Арлетта, – здесь нам даже хлеба не продадут.
И верно, в таком виде ни в одну лавку на Либавской не впустят. Даже разговаривать не станут. Эжен плохо знал цены, но мать, не жалевшая денег на наряды, экономила на еде и ничего на Либавской не покупала. Говорила, дорого. Прислугу посылали на торг или в скромную хлебную лавку в конце Цыплячьей улицы.
– Пойдём домой, – заявил он, стараясь говорить уверено, и повёл своих подопечных вверх по Либавской, до поворота на Королевский бульвар с его голыми мокрыми липами и дальше, к Садам, на родную Цыплячью.
Дом с кошками, дом с ракушками, дом под зонтом, названный так из-за смешной круглой крыши, и, наконец, дом с голубями, в незапамятные времена нарисованными у круглого слухового окна. Дом семейства Град.
– Вот, нам сюда.
– Так ведь заперто.
Арлетта уселась на гранитную тумбу, которую Эжен помнил до самой последней выбоины. Фиделио сейчас же пристроился рядом, посмотрел на Эжена с большим сомнением. Заперто же. Хорошо заперто, даже хозяйка такое не откроет.
Парадная дверь была не просто заперта. Поперёк лежал намертво прихваченный железными скобами толстенный брус. Все окна первого этажа закрыты ставнями и сверху, крест-накрест, забиты досками. На окнах второго просто ставни. На двери выцветшая надпись «Продаётся» и меленькими буковками адрес семейного поверенного.
Продаётся, но пока не продали. Никому оказался не нужен старый дом далеко от главных торговых улиц. Никому, кроме Эжена.
– Пошли, – сказал он, увлекая уставших спутников назад. У дома под зонтом свернул в замусоренный проулок, ещё поворот, и они оказались перед низкой каменной оградой, перелезть через которую не составляло никакого труда. За оградой был задний двор с колодцем, со старой, замученной временем и скудной городской жизнью липой, с вечной лужей у курятника, измеренной Эженом вдоль и поперёк. Дверь чёрного хода тоже была заперта, но без затей, просто изнутри. Пара узких окон без ставен, но с основательными решётками. Ну и чего делать? Вышибить эту дверь, что ли? Только толстая она, и засов там тоже имеется. Хороший такой засов.
Лель и Фиделио предано смотрели на Эжена. Арлетта, задрав голову, смотрела на крышу.
– Это кухня?
– Угу, – буркнул павший духом Эжен, – кухни, чёрная и чистая.
– Камин или печи?
– На чистой печь с плитой, на чёрной камин. Это в столице печи больше любят. А тут у нас везде камины.
– Трубы как чистили?
– Ну, это, трубочист приходил со всякими щётками, при нём мальчишка, чтоб внутрь залазить.
– Ага, – сказала канатная плясунья и начала раздеваться.
На Эжена обрушился полушубок, траченный молью платок и сарафан. Рядом улеглись чулки и валенки. Нижнюю рубаху Арлетта подоткнула, наплевав на все правила приличия, подол завязала вокруг пояса.
– Отвернулся, живо!
– Больно надо, – огрызнулся Эжен и, конечно, отвернулся, но краем глаза всё ж таки посматривал. Не на девчонку и её тощие коленки. Но интересно же, чего она делать будет.
Крыша старого курятника едва не разъехалась под лёгкими босыми ногами, ржавый водосток заскрипел, зашатался, но выдержал. Канатная плясунья вскарабкалась по нему как-то очень быстро, почти не прикасаясь. Хрустнула, брякнула потревоженная черепица, и тут вышла заминка. Девчонка вдруг пошатнулась, присела, скорчилась на краю крыши. Посидела немного, но справилась, поползла вверх и скрылась из виду.
– Ой! – сказал Лель.
