– Гав! – согласился Фиделио и бросился к двери чёрного хода, принялся скулить, царапать облезлую створку.
Стукнуло, скрипнуло, и дверь нехотя отворилась. На пороге, пошатываясь, стояла очень грязная Арлетта в очень грязной нижней рубахе.
– Заходите.
Сказала, а сама шагнула наружу, согнулась опираясь на стену. Эжен готов был поклясться, что её тошнит, но глазеть не стал, чтобы не смущать, быстро затолкал всю компанию внутрь.
Дверь вела на чёрную кухню, тесную, запущенную, сыроватую и в самые лучшие времена. Даже тогда тут водились мыши и серые пауки размером с мышей. Сейчас мышей видно не было, пауки, наверное, тоже передохли, зато плесень пышным цветом цвела по углам, карабкалась по ножкам старого стола, прорастала на скользком пороге.
– Гран манифик, – слабым голосом сказала Арлетта, – тут и будем жить.
– Тут? – искренне изумился Эжен.
В чёрной кухне он бывал очень редко. Только когда неудержимо тянуло на улицу, а няня полагала, что погода не подходит для такого хрупкого создания, как юный Град. Через чёрный ход можно было сбежать и исследовать прекрасную лужу на заднем дворе, пока не отыщут.
Но жить здесь? Эжену хотелось наверх, в свою спальню с белой постелью, лохматым ковром, лошадкой и строем солдат на подоконнике.
– А что тебе здесь не нравится?
Арлетта ловко заперла дверь, отчего стразу же стало темно.
– Колодец рядом, очаг есть, на дрова в случае чего вон тот сарай поломаем. В соседнем доме живёт кто?
– Не знаю. При мне не жили.
– Хорошо. Значит, со двора нас никто не увидит. Можно и лампу жечь.
– Да чего ж тут хорошего?
Бедная скомороха. Небось на своей дороге ничего в жизни не видела. Грязной кухне радуется.
– Наверху гораздо лучше, – покровительственным тоном сказал он, – пойдёмте, я вам всё покажу.
– Наверху небось хоромы, не натопишься, – вздохнула Арлетта, – да и ставни убрать нельзя. Заметно будет.
Эжен сейчас же покосился на жавшегося к Арлетте Леля. Ах да, мы же прячемся. Пока прячемся. Стоит встретиться с городским начальством, и всё выяснится.
– Я хочу наверх, – упрямо сказал он. Почему-то казалось, что наверху поджидает его прежняя жизнь. С няней, с сестрой, с портретом отца-героя в парадной гостиной, с тёплыми солнечными пятнами на натёртом паркете, с шуршащими от крахмала синими шторами, за которыми так удобно прятаться. Не дожидаясь никого, торопливо взбежал по чёрной лестнице. Едва не сверзился с неё в темноте, с разгону вылетел в тёмный же коридор. Дверь в столовую. Лёгкий запах вкусной еды, море света из высоких окон, хрустящая льняная скатерть на большом овальном столе, блеск бокалов, сложенные салфетки. Задыхаясь, Эжен рванул дверь. Да, стол был. Могучее творение неизвестного мастера, сработанное из какого-то редкого, изумительно прочного дерева. На лишённой скатерти поверхности отчётливо виден длинный узкий след. Рассказывали, ещё мятежники во время последней осады хотели порубить его на дрова, да не вышло. Больше в столовой, насколько позволял разглядеть свет, падавший в щели между ставнями, ничего не было. Пуфики, атласные стулья с гнутыми спинками, те самые прекрасные шторы… Ничего. Ну да, отчим, противный Августус, говорил, что надо всё распродать. Вот и продали. А стол никому не приглянулся. Или просто не знали, как вытащить его отсюда. Зато из материнской спальни вытащили всё, кроме лёгкого, едва уловимого запаха притираний, которым пропитались атласные обои. Год назад они были голубыми. А теперь… серые? Свет так падает или это от пыли? В отцовском кабинете из мебели нашлась только верёвочка на пыльном полу. На третьем этаже, в мансарде, ставен не было. Эжен торопливо распахнул дверь своей спальни. Серенький свет из давно не мытого окна. Голые доски пола, чуть темнее там, где стояли кровать и большой комод с забавными фигурками, вырезанными на каждом ящике.
Эжен сел на пол, спрятал руки подмышки, чтобы согреться. Он так хотел домой, так мечтал вернуться… Не о чем больше мечтать. И возвращаться некуда.
Взгляд зацепился за нечто яркое в щели под стенкой. Он нехотя дотянулся и вытащил пыльный, но всё ещё сияющий канареечно-жёлтым и отчаянно-красным волан. Сдул пыль с раскрашенных перьев, подкинул на руке тряпичный мячик. Волан и лопаточку для него подарили, а на улицу не выпустили. По Цыплячьей улице тогда печатали шаг войска, что-то где-то грохотало, а он баловался в детской, ловил и подбрасывал яркий пучок перьев, пока не забросил на комод, который тогда казался страшно высоким. Пыхтя, придвинул тяжёлый стул, чтобы достать новую игрушку, но не достал, свалился, набил шишку и долго рыдал, но няня всё не приходила, а потом прибежала мать, почему-то в коричневом, совсем некрасивом платье. Он пытался объяснить про игрушку, но она не стала его слушать, схватила и понесла, а волан остался. Дальше помнилось что-то совсем смутное и малопонятное. Очень много ветра и темноты, запах гари над большой водой и какой-то сердитый чужой человек, который нёс его на руках.
– Ты здесь жил? – спросила появившаяся в дверях Арлетта. Лель цеплялся за её юбку, но осматривался с большим интересом.
