– Ага, – сказала Арлетта и, скормив остатки трапезы хорошей собачке, принялась мыть посуду. Три миски, три ложки. Дело нехитрое. Вот только в воздухе что-то. Будто всё завешено жгучими паутинками. Двигаться мешают, кожа зудит, сердце сжимается. А где ночной брат? Тихо сидит, не дышит, не ворохнётся. И тут до Арлетты дошло. Он смотрит на неё. Прямо глаз не сводит. Она, стало быть, сковороду чистит, встрёпанная, наверное, чумазая вся, а он смотрит. Ой, плохо-то как. Ну, Бенедикт! О чём ты только думал. Раньше-то наедине с ночным братом ни разу не оставлял, разве что вначале, когда тот совсем плохой был. А тут… Арлетта засуетилась, быстренько собрала посуду, подбросила в костёр остатки заготовленных веток. Подумала, не найти ли какое дело в повозке. Но лезть в повозку показалось ещё страшнее. Сказать ему, чтоб перестал пялиться? Ох! Не буди лихо, пока оно тихо. А вдруг… Арлетта только краешком коснулась этой мысли и села, прямо где стояла. Вдруг Бенедикт нарочно? Привязать ночного брата, чтоб контракт подписал. И она, Арлетта, вроде приманки. Нет! Не мог он. Конечно, бывает, что дочерей и вовсе продают. Но Бенедикт не такой! Да и сама Арлетта не бедная овечка. Мартеллу наяву повторить – да запросто. Главное, близко колдуна проклятого не подпускать. Хорошо, он калека. Погнаться за ней не сможет. «А заворожить сможет, – пискнула трусливая мысль. – Может, уже ворожит».
– Пойду погуляю, – деревянным голосом сказала она, торопливо разматывая у козел свою верёвку.
Ночной брат что-то крикнул вслед, но она не стала слушать, рванулась сквозь кусты и скоро выбралась на дорогу. Уф! Постояла на обочине, обтёрла лицо юбкой, стараясь избавиться от предполагаемой сажи. День неумолимо клонился к вечеру, а лето к осени. Солнце было мягким, нежарким, в воздухе уже веяло осенней печалью.
Арлетта прислушалась. Даже ухо к земле приложила. Тишина. Ни телег, ни конных. Час предвечерний, до жилья далеко. Умные люди выезжают засветло, чтоб в этот час быть дома. Посидела немного. Вроде никто не гонится, можно прямо тут Бенедикта дождаться. Но просто так сидеть было скучно. Осторожно прошлась по обочине. Хорошая какая. Ровная полоса прибитой колёсами низкой травки по краю неглубокой колеи. И захочешь – не потеряешься. Канатная плясунья подумала, положила верёвку поперёк колеи. Придавила попавшимися под руку камешками, а потом стала в позицию и начала считать. Никаких выдумок, никаких фокусов. Батман налево, батман направо. Пируэт. Ещё пируэт. Раз-два-три-четыре. Спина прямая, носок тянуть. Упругая травка сама ложилась под ноги. Вот так-то лучше. Куда лучше, чем сидеть, думать, смотрят на тебя или, наоборот, закатом любуются.
Грохот копыт обрушился внезапно. Будто этот проклятый всадник не по дороге скакал, а с неба свалился. Арлетта взвизгнула, метнулась в сторону. Думала – к кустам на обочине, а оказалось – совсем наоборот.
– Ёж рогатый, против шерсти волосатый! Куда тебя несёт!
Грозное ржание раздалось прямо над головой. Не придумав ничего лучше, Арлетта упала, свернулась клубочком, прикрыла голову руками. Не убьёт, так покалечит. И тогда конец всяким танцам, тогда только одно – милостыню просить. У самого уха бухнуло так, что земля дрогнула. Арлетта снова взвизгнула. Но не от удара. Оттого, что её яростно схватили за плечи, подняли и встряхнули, как пыльный коврик.
– Разуй глаза! Слепая, что ли?
– Да, господин разбойник, – выдохнула злосчастная плясунья. Ой, опять ляпнула что ни попадя. А как его ещё называть? Один, на бешеном коне, пахнет лесом, костром и немного порохом. Одет, судя по шороху, в кожу и замшу. Разбойник и есть.
Разбойник не обиделся. Должно быть, в запале не разобрал, что она бормочет. Встряхнул ещё разок, отодвинул, чтоб разглядеть как следует.
– Хм. И вправду слепая. Кто такая? Чего в лесу делаешь?
Ну, это просто.
– Не гневайтесь, господин. Мы бедный шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк, до города не доехали, в лесу заночевали, а взять с нас нечего, потому народ тут скупой, подают плохо…
– Шпильман?
– Фигляры. По-здешнему скоморохи.
– Ага.
Ну вот, успокоился вроде. Дух перевёл. Конь его, правда, всё ещё бесится. Топчется, фыркает.
– Скоморохи, значит. А скажи, не видала ли ты…
– Не видала, господин. С пяти лет ничего не вижу.
– Тьфу. Ну, это… нет ли с вами такого… ну… росту высокого, правое ухо порезано…
Ой. Арлетта сделала глупое лицо. Старательно захлопала ресницами. Мол, где уж мне. Не вижу ничего. Откуда мне знать, что у кого порезано.
– Ну не видала, так, может, слыхала, – не унимался разбойник, – поёт хорошо. На лютне играет, так что все с ума сходят. Вы же на месте не сидите, везде бродите. Может, встречали такого, что музыкой и песнями на хлеб зарабатывает?
Так. Попался ночной брат. Свои отыскали. А это куда хуже, чем стражники.
– Не знаю ничего, – слабо пискнула Арлетта и нырнула вниз, выворачиваясь из крепкой хватки. Кнут или сразу попробовать молот?
– Врёшь! – уверенно заявил разбойник.
– Р-р-р-гав! Гав! Гав! Гав!
У Арлетты аж слёзы на глаза навернулись. Фиделио! Защитник ты мой единственный!
– Арлетта!
