Заметив её, мальчишки бросились было наутёк. Дробный топот босых пяток перестал слышаться слишком быстро. Отбежали и остановились. Видно, не сочли Арлетту опасной.
– Эй! – крикнула она наудачу.
– Ух ты! Она?
– Она самая, – обнадёжили любопытного неудачника.
– А ноги где? Ты говорил, всё видать, а у неё юбка, как у моей бабки.
– Ноги под юбкой, – сурово сказала Арлетта, – кто может в тот сарай на косе отвести?
– А что нам за это будет?
– Ноги покажешь?
– За так даже прыщ не вскочит!
Арлетта сунула руку в глубокий карман юбки. К счастью, там оказался мешочек с немногими мелкими монетками. Остатки после последнего похода за покупками. С ним ходили. Он ещё яблоки выбирал. И всё равно оказались кислые, недозрелые.
– Грошик дам.
Впереди примолкли. Для них и грошик был крупной суммой.
– Покажи деньги, – крикнул, наконец, самый рассудительный.
Арлетта нащупала грошик. Вытащила его, положила на ладонь для всеобщего обозрения. А зря. По ладони тут же больно ударили. Монетка звякнула, ускользая в какую-то щель между битым булыжником. Арлетта, не удержавшись, вскрикнула.
– Р-р-р-гав!
Фиделио, смекнув, что хозяйку обижают, вырвался из-под повозки, где мирно дрых под надоевший рыночный шум. Мальчишки унеслись с воплями. Подобрали монетку или нет, Арлетта не знала. И сама её искать не стала. Крикнула «стоять!», покрепче ухватив злобившегося пса за ухо. У мальчишек могли иметься вполне взрослые и мстительные отцы.
Перехватила Фиделио за шерсть на загривке, стиснула зубы и потянула его за собой знакомой дорогой, вниз, через торговую площадь, туда, где слышался шум буйной Верховы. Шла медленно, мелкими шажками, опасаясь наткнуться на кого-нибудь, ощупывая босыми ногами колючий выщербленный булыжник, то и дело влипая в неопознанную грязь и гадость большого торга. Между пальцев ноги угодило что-то длинное, твёрдое. Арлетта споткнулась, выпустила Фиделио и ощупала это. Ивовый прут. То ли корзинщики потеряли, то ли кто-то гусей гнал да бросил. С прутом дело пошло легче. Люди видели, что идёт слепая, и сами уходили с дороги, а неподвижные предметы вроде возов и прилавков удавалось обнаружить заранее. Помогал и Фиделио, привычно пристроившийся у коленки. Так добрались до деревянных перил Нового моста. Тут Арлетта остановилась. От шума реки противно кружилась голова, но она изо всех сил старалась думать. Теперь нужно вниз по течению, до пристаней, складов товаров, лодочных и канатных сараев. До той самой косы, намытой Верховой при впадении в Либаву. Осталось определить: вниз – это направо или налево. И ещё. Стоит ли переходить мост или коса как раз с этой стороны? Надо спросить. Только как узнать, что ей не соврали? Крест тихо покачивался под кофтой, будто напоминал, что его надо вернуть.
– Эй, – пискнули у левого локтя.
Арлетта дёрнулась и чуть не выронила прут.
– Эй, ты куда идёшь? Ты, правда, слепая?
Голосок принадлежал давешней девчонке.
– Чего тебе?
– Ты к деду в сарай хочешь попасть? Он и мой дед, не только Федьки.
– Да, – сказала Арлетта. В горле пекло, как будто она наглоталась толчёного стекла.
– А грошик дашь?
– Когда отведёшь.
– Ладно, – покладисто согласилась девчонка, слишком маленькая для того, чтобы обманывать. – Федька дурак. Ему велели за мной смотреть, а он не смотрит, только орёт и ругается. Пойдём к деду.
И они пошли. С одного боку Фиделио, с другого девчонка. Арлетта держала её за руку, хотя была совсем не уверена, что ребёнок знает дорогу. Хорошо, что шаги у девочки были коротенькие. Так и шли вдоль парапета набережной три неприкаянные фигурки. Собака, девушка и ребёнок.
Каменная набережная довольно быстро кончилась. Каменная мостовая тоже. Начался голый берег с узкой тропинкой в мусорной жёсткой траве. Ноги Арлетта, конечно, сбила, да и в канаву угодила пару раз, но и только. Могло быть гораздо хуже. Какой-то час мучений под шум Верховы, к которому постепенно примешивалось мощное пение Либавы, и малышка, дёрнув Арлетту за руку, завопила истошным голосом:
– Деда! Де-ед!
Заскрипела, стукнула дверь.
– Ты чего тут, заноза? А Фёдор где? Ну, я ему…
– Деда, к тебе скоромоха пришла!
И снова дёрнула Арлетту за руку.
– Давай грошик!
– Подожди.
Слова по-прежнему застревали в горле. Арлетта вдохнула поглубже, желая объяснить попонятней, поубедительней, сквозь кофту зажала в кулаке серебряный крестик.
– Какая такая скоромоха? А… Кхм.
В этом стариковском «кхм» было все презрение к проклятым фиглярам.
– К своему пришла?
Арлетта дёрнулась, торопливо потащила с шеи шнурок с крестом, чуть запнувшись, выдала тщательно хранимую тайну.
– Он не наш!
Но теперь уже всё равно. Мёртвого на каторгу не потащат.
– Как это не ваш? – строго переспросил дедок.
– Не наш! Случайно по дороге прибился. Вот! – подняла руку с зажатым крестиком. Шнурок намотала на запястье и держала крепко, чтоб не отняли.
– Это его! Крещёный он! Нельзя его просто в яму и при дороге закапывать нельзя! Его в освящённой земле хоронить надо.
Сказала и задохнулась. Впервые поняла, что его и вправду нет. Нету и больше никогда не будет. Ушёл. Совсем.
