Свободное время Арлетта проводила в повозке в обществе Фиделио или, когда, соскучившись сидеть в обнимку, хитрый пёс смывался на поиски еды и приключений, в полном одиночестве. Бенедикт тоже куда-то исчезал каждый вечер. Прочие работники Барнума её сторонились. Семейные жили в своём кругу. Холостые летуны, прыгуны и наездники брезговали слепой девицей, какой бы распрекрасной примой она ни была. До Фердинанда было не добраться. Барнум обычно ставил свой балаган за городом или у границы богатого села. Лошади скопом гуляли в отведённой для них леваде. Даже проведывать коня Арлетте было трудно. Попробуй дойди до него в этом хаосе повозок, протянутых там и сям верёвок, спешащих куда-то людей. На каждом новом месте повозки ставились по-иному, и не успевала канатная плясунья запомнить их расположение, как снова приходилось трогаться в путь по тряским, размокшим от дождей дорогам. Снаружи, за стенами балагана, должно быть, была уже осень. Только Арлетта и осени никакой не видела. Дождь ли, погожий ли день – всё одно и то же: раз-два-три-четыре – батман – пируэт – подбородок выше, спину держать, проход и прыжок. И никакого вольного воздуха. Запах зверей, по вечерам запах коптящих факелов, которые зажигали всё раньше и раньше, и с утра до вечера тяжкий дух набившейся в балаган публики.
Арлетта тихо надеялась, что они движутся в Липовец. Что её туда тянуло, неизвестно. Должно быть, старая мечта. Почему-то казалось: как только они доберутся туда, всё будет хорошо, всё наладится. Но увы. Барнуму не понравились малые доходы от здешней нищей публики. Он свернул на запад, к границе, вернулся во фряжские земли. Канатной плясунье об этом никто не сказал. Случайно услышала обрывок разговора. Но октябрь наступил и в тёплых землях. Похолодало. Арлетта спасалась от холода у жаровни, пока Барнум не запретил. Не верил, что слепая может смотреть за огнём, и боялся пожара. Оставалось лишь кутаться в одеяло и мечтать о собственном доме. О толстых коврах, плотных ставнях и большом камине.
На вопрос о покупке дома Бенедикт только отмахнулся. «Не по нашим доходам, сейчас нам бы на новый канат накопить».
Что ж. Арлетта и копила. Не просила ни новые башмаки, ни зимний плащ. Да и ни к чему сейчас. Всё равно она никуда не ходит. До балагана добирается в старых войлочных опорках, надетых прямо на туфельки. Пусть всё жалованье в копилку идёт. Лишь бы избавиться от Барнума и его балагана. Контракт, она знала, заключён на два года. Но ведь от любого контракта откупиться можно. Пока же оставалось только сидеть в собственной сырой темноте, закутавшись потеплее, сжимать в кулаке тщательно скрываемый от Бенедикта крестик и вспоминать минувшее лето. Ещё была пахнущая лавандой малая тряпочка, которую ночной брат однажды смочил для неё ласточкиными слезами. Но тряпочку Арлетта доставала редко. Боялась, что исчезнет тонкий нежный запах. Поэтому на теле не носила, под подушкой не держала, прятала в сундуке, завернув в другие лоскуты, как она надеялась, чистые. Там же хранились стеклянные бусы и в труху раскрошившийся букет фиалок. Вот и всё, что осталось от прошлого лета. Да ещё песенка:
Арлетта забивалась в гнездо, устроенное на постели из плаща, одеял и прочих тряпок, и тянула эту песенку тихонько, шёпотом, чтоб никто не услыхал, не начал колотить в борт повозки и орать ругательства на смеси фряжского с алеманским. На ругань Арлетта бы не обиделась. Знала, что петь не умеет, и голосок у неё противный, хриплый и тонкий. Но шум помешал бы ей сидеть тихонько и вспоминать. Где-то он теперь? Умер в тюрьме? Казнён по королевскому приказу? Снова отправлен на каторгу? А может, опять всех обманул и сбежал?
Так и сидела. Иногда удавалось дождаться Бенедикта, иногда нет. Но утром он неизменно будил её. И в балаган, к началу первого представления тоже отводил он. Тщательно следил, чтоб не споткнулась, не наступила на забытый гвоздь или острую щепку. Работали вместе, как всегда, как привыкли. Публика неизменно топала и хлопала, дети кричали: «Смотрите, бабочка!» Арлетта кланялась, улыбалась, посылала воздушные поцелуи. Бенедикт тоже кланялся. Командовал изредка: поклон направо, комплимент налево. В публике мэр города с семейством, танцуешь на бис перед главной ложей. Арлетта всё выполняла и сама казалась себе большой деревянной куклой. Поставили перед публикой – пляшет. Сплясала – положили в ящик.
– Бенедикт! Бенедикт!
Слепая плясунья замычала и поглубже забилась в кокон из плащей и одеял. Ночной сон давно не помогал. С утра она чувствовала себя такой же усталой, как после вчерашней работы. А тут ещё над ухом орут. Дайте поспать, имейте совесть. Но поспать ей не дали. Напротив, принялись трясти и выковыривать из нагретого кокона.
– Где Бенедикт?
