После победы в своем первом Гран-при в шестнадцать и хвалебных од в газетах и журналах он не зазвездился только благодаря Фельцману. Тот умеет обламывать, как никто другой. Но и в положение войти может, понимает, что фигурист - тоже человек. Стукнутый на голову в большинстве своем, но человек.
Ничего уже не имело значения, Виктор запрыгнул в такси и помчался в аэропорт. Только бы успеть, утихомирить обиду Юри, посмотреть в незрячие глаза, поцеловать сжатые в недовольстве губы…
Короткий перелет он просидел, как на иголках. Стюардесса не раз предлагала успокоительное, и Виктор задался вопросом: неужели он так плохо выглядит. Внутренности скручивало узлом при мысли, что Юри слышал выступление и теперь ни за что не простит обманщика.
На Оушен-Гроув спустился вечер, Виктор мчался по улицам с сумкой, ему казалось, что даже темные окна домов смотрят на него с осуждением.
Дверь в дом Юри оказалась не заперта, Виктор влетел, бросив сумку с грохотом у порога, застыл, привыкая к темноте. Не пахло выпечкой, сгустилась отчаянная тишина.
Юри вышел из гостиной. Виктор сжал кулаки, когда увидел напряженную линию плеч, искусанные в кровь губы, заплаканные, покрасневшие глаза. Парень нервно комкал подол белой вязаной кофты, переминался с ноги на ногу, поджимал пальчики. Наверное, ему холодно.
Не сломленный, но не спокойный. И это все вина Никифорова. Ничего, он исправит, он обязательно исправит.
- Я не ждал сегодня гостей, - Юри повернулся спиной, чтобы уйти. Виктор не мог его отпустить, не сейчас.
В пару шагов преодолел расстояние между ними, обхватил руками поникшие плечи, притиснул к себе напрягшееся тело. Юри был теплым, домашним, родной запах окутал облаком, когда Виктор уткнулся носом в пушистые, мягкие волосы.
- Я никогда тебе не лгал, только в фамилии. Я люблю собак и гулять под осенним ветром, смотреть на океан. Мне понравились кацудон и такояки, что мы заказали в тот раз из ресторана. И твоя книга, и твоя музыка. Мне не нравится цветная капуста, ненавижу шпинат. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь полюбил меня, просто меня, а не Виктора Никифорова, пятикратного чемпиона. Чтобы отругали за развязанный шарф, потерли покрасневший нос и не спрашивали бесконечно о фигурном катании, как будто других тем в разговоре со мной не имеется. Поэтому я был бесконечно счастлив, когда встретил тебя. Я люблю тебя, бесконечно обожаю. Юри…
Плечи под его руками затряслись, японец давился слезами, глотал рыдания. Затем развернулся, уткнулся носом в отвороты пальто.
- Виктор… скажи еще раз.
- Я люблю тебя, я люблю тебя, - Виктор готов был повторить это хоть сотню, хоть тысячу раз. - Хочу быть с тобой, жить с тобой, помогать идти по улице, чтобы ты мог хоть на минутку надеть перчатки на замерзшие пальцы, кататься с тобой на том маленьком катке, гулять по пляжу. Готовить, целовать, слушать… Что угодно, только с тобой.
Юри замер под руками перепуганной пташкой, Виктор слышал, как быстро-быстро колотится его сердечко. Его собственное застыло в ожидании ответа, легкие отказывались принимать воздух. Что он будет делать, если Юри сейчас от него откажется? Это будет больнее падения, сильнее потери вдохновения и апатии, охватившей в конце прошлого сезона.
Он… он не сможет… не сумеет… Он планировал тренерство, дальнейшую жизнь только в свете Юри.
- Я тоже очень-очень сильно люблю тебя, - тихий шепот вновь запустил сердце, Никифоров вздохнул.
Притиснул к себе пискнувшего от неожиданности японца, поднял в воздух. Тысячи коротких поцелуев опустились на загорелую кожу, Виктору не хватало воздуха, не хватало времени насытиться своим Юри. Добрым, доверяющим, прощающим Юри.
Все-все понимающим Юри.
Слепая любовь иногда бывает удивительно зряча.
Юри подставлялся, ласкался, пальцами впивался в спину, плечи, как будто сам не мог поверить в присутствие Виктора. Неожиданно обхватил лицо мужчины руками, заставил остановиться ненадолго. В темноте его глаза блестели как ночное звездное небо. Казалось, он смотрит прямо в душу.
- Лети на соревнования, победи там всех, а после возвращайся, - Юри улыбнулся. - Я буду вас ждать.
- Вас?
- Тебя и Маккачина, разумеется.
- А…
Задать интересующий вопрос Виктор не успел, Юри притиснулся и поцеловал. Никифоров закутал своего домашнего Кацуки в пальто, отогреваясь наконец-то после волнений последних месяцев.
Теплые руки Кацуки, его объятия стали лучшим лекарством на свете.
- Где Виктор? - Плисецкий мрачно посмотрел на тренера. После отповеди в отеле злить Фельцмана он категорически опасался.
- Снова крутится вокруг тайца, - ткнула пальцем в нужную сторону Мила.
Никифоров действительно говорил с тайским фигуристом, вернее, наговаривал на телефон, быстро-быстро. Весь сиял, светился, никто не мог понять причин его радости. Лишь Яков качал головой и готовился стать наставником молодого тренера. В редкие минуты, когда никто не видел, лицо Фельцмана освещала короткая улыбка.
