Сердце успокоилось, хотя близость парня все еще дурманила разум, Виктор сумел отвлечься и прислушаться по совету Юри. В горле пересохло.
Шум океана, крики чаек, плеск волн о камни под свисающими с края ногами, ветер в лицо - все сплелось в единую мелодию, ритмичную, живую. Когда к ней присоединилось фортепиано, Виктор не понял. Музыка, поначалу тихая, бежала вперед ручейком, капелью звенела, струями воды переливалась. Нежная, хрупкая, невесомая. В ней был Юри и целый свет, она разделялась, одна нить тянулась, поддерживая напряжение, а вокруг вилась спираль звенящей капели. Сквозь камни, сквозь обломки скал, тягучие пески и низины прокладывала она дорогу, ликующая, свободная, торжествующая. Расправляла крылья, как чайка, взлетая все выше и выше, пока… не опала, затихла. Лишь единичные звуки напоминали о ней. Как будто человек поднимался с колен, медленно, с трудом. Но ему удалось, он встал и пошел дальше, побежал. С радостью и смехом, преодолевая препятствие, расправив крылья. Победитель. Все закончилось торжеством, не жесткими, категоричными фанфарами, но мягкой нежностью пиано.
Виктор распахнул глаза. Юри больше не ослеплял его, он держал руки на коленях, сжимал телефон, в котором остановилась музыкальная дорожка. Никифоров коснулся внезапно замерзшей щеки и понял, что кожа мокрая.
В мелодии был Юри, аккуратный, тактичный, вежливый, мягкий. Умеющий любить беззаветно. Упавший, но поднявшийся вновь. Капель и перелив, струи и ручей.
Победитель.
- Это… Это было прекрасно, - голос хрипел не от простуды.
- Я учился в Детройте, - Юри на японском проговорил голосовую команду, телефон погас. - Там познакомился с Мией, она заканчивала музыкальную академию. Когда ослеп и перебрался в Оушен-Гроув, она приехала и подарила мне эту мелодию и это место. У музыки нет названия, она сказала, что это - я.
- Она права. Это ты.
Юри помялся, убрал телефон в карман, покусывал губы. Страдальческий изгиб бровей - он почему-то нервничал. Виктору хотелось успокоить его.
- Виктор… ты… - Юри вздохнул. - Можно мне тебя увидеть?
В груди вспыхнула и рассыпалась искрами сверхновая.
- Да! Да, конечно, - Виктор запустил пальцы в волосы. С губ рвался счастливый смех. Он так хотел, чтобы Юри посмотрел на него. Именно на него, не на Никифорова-фигуриста, чемпиона и таланта.
Пальцы трепетными крыльями бабочки коснулись щеки, тут же отдернулись. Виктор не торопил. Здесь и сейчас они были одни в целом мире, перед океаном, на скале, никого, кроме них. Все время мира было у них в кармане.
Юри развернулся, подвинулся ближе. Пальцы смелее коснулись щек, заскользили по скулам, пробежались по бровям. Виктор прислонился щекой к ладони, сердце билось в горле, каждое робкое касание пробивало молнией с головы до ног. Дыхание ласкало щеки вместе с пальцами, рождая жажду.
Это любовь? Когда хочешь трогать без остановки, когда желаешь греть озябшие пальцы и поддерживать. Смотреть без оглядки, без остановки в слепые карие глаза, тонуть в словах, в мягком голосе и сладком запахе шоколада. Подставляться под чуткие пальцы, позволять им путаться в серебряных волосах.
Юри наполнил его жизнь вдохновением, показал, что можно жить без фигурного катания, что конец карьеры - не конец света. Пустой силуэт человека вновь наполнился красками и смыслом. До закипающих на щеках слез, до перехваченного спазмом горла.
Между ними происходит безграничное волшебство. Виктор подставлялся под пальцы Юри, поднял руку и погладил слепого по щеке. Он вздрогнул, но лица не отвел. Они изучали друг дружку, кусая губы, заменяя этим поцелуи. Их мир не нуждался в словах.
- Юри… - Кацуки встрепенулся в ответ на шепот, не разбивший хрустальный покой. - Позволишь показать тебе кое-что?
Водитель терпеливо ждет, пока Виктор поможет сойти Юри. Тот опирается полностью на Никифорова, трость в руках скорее для вида и ходьбы по прямым поверхностям. Вести себя Кацуки позволяет мужчине, это наполняет фигуриста гордостью. Ему доверяет удивительный человек, прислоняется к плечу во время короткой поездки, обсуждает свои книги. Юри писал о слепоте только первые две книги, потом переключился на любовные романы и сказки для детей. Никакого Гарри Поттера, волшебники и феи, сказочный мир страны восходящего солнца в простом и понятном изложении. Книги пользуются популярностью, по Интернету ходят слухи, что собираются снимать по одному из романов фильм. Юри закатывал глаза и обещал натравить на них Лизу, вредную и способную переговорить даже языкастую Барановскую и ядовито-матерного Плисецкого.
Виктору не хочется о них думать, его мир здесь и сейчас. Он упивается своим новым чувством, танцует в нем. Ему не хватает только мелодии для новой программы, но он слышит ее в голове, чувствует всем телом.
Каток вечером пустует, но даже если бы нет, Никифоров арендовал бы его целиком, лишь бы никто не помешал им с Юри. Виктор берет коньки и ведет парня по коридорам, вполголоса предупреждая о порожках и неровностях в плитах.
От холода павильона Кацуки ежится.
