Я думал, она сошла с ума. Во время борьбы я вдруг резко дернул руку и ощутил, что нож, который я так и не выпускал из руки, впился где-то в ее тело. В лицо мне хлынула теплая жидкость, она закричала и отпустила меня. Что-то теплое наполнило мою горсть, я сжал это в горсти и отбросил нож. Рука моя освободилась, я стал водить ей по ее телу. Оно постепенно холодело. Она умерла. Тут я раскашлялся, но это был не кашель, а сухой, резкий смех, от которого мурашки бегут по телу. В страхе я накинул халат и пошел в свою комнату. При свете ночника я разжал горсть и увидел на ладони ее глаз. Все мое тело было залито ее кровью.
Я подошел к зеркалу, но, только взглянув, в страхе закрыл лицо руками, я увидел, что я стал похож, нет, я превратился в того самого оборванного старика. Волосы и борода мои стали такими, какими бывают волосы и борода человека, который вышел живым из комнаты, где он столкнулся с коброй: они побелели. Губа моя, как губа того старика, была разорвана, глаза лишились ресниц, на груди торчал клок седых волос, и в меня вселился какой-то совсем новый дух. Я совсем иначе думал, совсем иначе чувствовал и не мог от него освободиться – от того дэва, который во мне пробудился. Вот так, не меняя положения, закрыв лицо руками, я вдруг невольно расхохотался. Расхохотался еще сильнее, чем раньше, расхохотался смехом, который потрясал все мое существо. Глубокий смех, выходящий не знаю из каких таинственных глубин моего тела, пустой смех, клокотавший только в моем горле, выходивший из пустого нутра. Я ведь стал тем самым оборванным стариком!
От внезапно поднявшегося страшного внутреннего смятения я как бы вдруг пробудился после долгого глубокого сна и стал тереть глаза руками. Я находился все в той же своей комнате, светало, утренний туман заслонял окна. Издали послышался крик петуха. В стоявшем передо мной мангале все угли погасли, подернулись пеплом, умерли. Я почувствовал, что и мысли мои, как те раскаленные угли, тоже погасли, стали золой, умерли.
Первое, что я стал искать, – рейский кувшин, который я получил на кладбище от старого извозчика. Но кувшина нигде не было. Я обернулся и увидел, что в дверях стоит некто, отбрасывая сгорбленную тень. Нет, не только тень была сгорблена, это был горбатый старик, голова и шея его были замотаны шарфом, под мышкой он держал что-то завернутое в грязный платок, похожее по форме на кувшин. Он засмеялся резким и сухим смехом, от которого у меня по телу поползли мурашки.
Как только я двинулся с места, старик повернулся и вышел на улицу. Я встал, хотел бежать за ним, чтобы отнять у него этот кувшин, этот узел, то, что завернуто в платок, но старик удалялся от меня очень быстро. Я вернулся, открыл окно моей комнаты, выходящее на улицу. И тут я снова увидел сгорбленную фигуру старика, идущего по улице. Плечи его тряслись от смеха, под мышкой у него было что-то завернутое в платок, он медленно, с трудом, хромая, шел, пока не скрылся в утреннем тумане. Я вернулся от окна, посмотрел на себя в зеркало: одежда моя была изорвана, весь с головы до ног я был вымазан свернувшейся кровью. Две золотистые мясные мухи уже кружились вокруг меня, мелкие белые червячки извивались на моем теле, тяжесть трупа давила мне на грудь…
Все жители Шираза хорошо знали, что Даш Аколь и Кака Рустам – смертельные враги.
Однажды Даш Аколь зашел в чайную «Два столба», где был завсегдатаем. Устроившись на саку, он, сидя на корточках, принялся размешивать большим пальцем лед в чашке с водой. Рядом с собой он поставил клетку с перепелкой. На клетку был накинут кусок красной материи. Неожиданно в чайную ввалился Кака Рустам. Грызя семечки и насмешливо поглядывая на Даш Аколя, он уселся как раз напротив и крикнул мальчишке-слуге:
– Ну-к-к-ка, п-п-паренек, п-п-принеси мне чаю!
Даш Аколь строго взглянул на мальчика. Тот испугался и сделал вид, будто очень занят и не слышал приказания Кака Рустама. Один за другим вынимал он стаканы из бронзовых подстаканников, опускал их в ведро с водой и потом очень медленно перетирал. Стаканы тихонько поскрипывали, когда по ним проводили салфеткой.
Кака Рустам, возмущенный подобным невниманием к своей особе, закричал:
– Разве т-т-ты оглох? Я ведь т-т-тебе говорю!
Мальчик, нерешительно улыбаясь, посмотрел на Даш Аколя.
– Ч-черт п-побери! – вскипел Кака Рустам. – П-пусть те, что г-г-грозятся, выйдут сегодня ночью на улицу. Они счи-т-тают с-с-себя настоящими лути, п-пусть разомнут с-свои руки и ноги!
Даш Аколь, продолжая вертеть лед в чашке, незаметно наблюдал за происходящим. Услышав слова врага, он громко захохотал, при этом из-под его усов, выкрашенных хной, блеснули крепкие белые зубы.
– Хвастают только трусы! – проговорил он. – Потом разберемся, кто храбрый Рустам и кто трусливый Эфенди.
В чайной засмеялись. Смеялись не над заиканием Кака Рустама: всем давно было известно, что он заика.
