– В ту ночь, когда хаджи стало плохо, к его постели позвали имама соборной мечети и хаджи в присутствии всех господ назначил вас опекуном и душеприказчиком. Должно быть, вы раньше знали хаджи? – грустным голосом проговорила хозяйка.
– Мы познакомились пять лет назад, во время путешествия в Казерун.
– Покойный хаджи всегда говорил, что если вообще на свете существует настоящий человек, так это Даш Аколь!
– Ханум, больше всего я дорожу своей свободой, но теперь, когда меня связал долг по отношению к умершему, клянусь лучом солнца, что окажусь не хуже почтенных господ, носящих чалму!
Он повернул голову и вдруг увидел девушку с томными черными глазами. Взгляды их встретились, но девушка, словно застыдившись, опустила занавес и скрылась. Была ли она красивой? Может быть. Во всяком случае, ее глаза сделали свое дело: Даш Аколь опустил голову и покраснел.
Это была Марджан, дочь Хаджи Самада, она вышла сюда из любопытства: уж очень хотелось ей посмотреть на знаменитого даша – своего опекуна.
Со следующего дня Даш Аколь занялся делами Хаджи Самада. Пригласив опытного маклера, двух почтенных жителей квартала и писца, он произвел учет всего имущества; часть добра сложил в амбар и опечатал; то, что нужно было продать, продал, при этом купчие крепости ему читали вслух. Он собрал долги и рассчитался с кредиторами. Два дня и две ночи понадобилось Даш Аколю, чтобы управиться со всеми делами.
На третью ночь усталый Аколь отправился домой.
На перекрестке Сеид Хадж Гариб он встретил слесаря Имамголи, который сказал ему:
– Вот уже две ночи, как тебя подстерегает Кака Рустам. Вчера он сказал: «Этот парень здорово меня надул, наверно, он забыл о своем слове».
– Не беспокойся! – ответил Даш Аколь и провел рукой по усам.
Даш Аколь хорошо помнил, как три дня назад Кака Рустам угрожал ему в чайной «Два столба». Он давно изучил своего соперника; было ясно, что тот уговорил Имамголи попугать его. Поэтому, не обращая внимания на слова слесаря, он последовал своей дорогой.
Мысли его были далеко, всем существом Даш Аколь стремился к Марджан. Тщетно он пытался не думать о ней – образ ее неотступно следовал за ним…
Даш Аколю было лет тридцать пять. Он выглядел крепким и сильным мужчиной, только вот лицо у него было некрасивое, на первый взгляд даже безобразное. Впрочем, стоило поговорить с Даш Аколем или послушать один из его многочисленных рассказов о своей жизни, как он сразу же покорял собеседника. Если бы не шрам от ножа, пересекавший лицо Аколя слева направо, то наружность его можно было назвать благородной и даже привлекательной. У Даш Аколя были карие глаза, густые черные брови, широкие скулы, тонкий нос, черные усы и борода. Вот только багровые рубцы и шрамы, которые покрывали его лоб и щеки, сильно обезобразили его лицо. Особенно же его уродовало левое веко, оттянутое шрамом вниз.
Отец Аколя был помещиком в Фарсе. После его смерти все наследство досталось единственному сыну. Однако Аколь был беззаботен и щедр, не дорожил ни деньгами, ни имуществом. Свое состояние он роздал беднякам и нуждающимся. Он стремился к полной свободе, у него не было никаких привязанностей. Иногда, напившись, он дико вопил на перекрестках или же частенько пировал с компанией прихлебателей. Этим, собственно, и ограничивались все его пороки и добродетели. Самое же удивительное заключалось в том, что до сих пор любовь не пробила бреши в его сердце. Сколько раз приятели подтрунивали над ним из-за этого, приглашали на интимные пирушки, но он их избегал.
Однако теперь, когда гуляка Аколь стал душеприказчиком Хаджи Самада и увидел Марджан, жизнь его перевернулась. Теперь он был облечен доверием умершего и принял на себя большую ответственность. Но как угнетали его новые обязанности, особенно потому, что он был влюблен в Марджан!
Бродяга, который растранжирил свое состояние и вел бесшабашную жизнь, каждый день с самого утра, едва проснувшись, думал лишь о том, как бы приумножить доходы от имущества Хаджи Самада. Вдову и детей Хаджи Самада он перевел в небольшое помещение, а дом сдал в аренду, для детей нанял домашнего учителя, капитал Хаджи Самада пустил в оборот – словом, с рассвета и до темна он бегал и хлопотал по делам семьи Самада.
Гуляка Аколь перестал шататься по ночам и устраивать дебоши на перекрестках. Он больше не кутил с друзьями и выкинул из головы всякое озорство.
Между тем бродяги и хулиганы, завидовавшие ему, подстрекаемые муллами, которым не удалось поживиться за счет умершего, стали насмехаться над Аколем и распространять о нем небылицы на всех сборищах и во всех чайных. Чаще всего сплетни об Аколе можно было услышать в чайной «Под чинарой».
– Это ты о Даш Аколе? Э, да у него губа не дура! – говорили там. – Вот собака! Наконец-то он от нас отвязался! Все вынюхивает в доме хаджи, как будто нашел что-то. Теперь если уж и появляется в квартале Сардизак, то поджимает хвост и старается, чтоб его никто не заметил.
Кака Рустам, заикаясь, выкладывал то, что лежало у него на сердце:
