– Седина в бороду, а бес в ребро! Наш парень стал любовником дочери Хаджи Самада! Он спрятал свой нож в ножны и пытается отвести людям глаза. Немало пришлось ему хитрить и изворачиваться, пока он стал душеприказчиком хаджи и заграбастал его имущество. Пусть Аллах пошлет ему счастье!
Многие перестали уважать Даш Аколя, никто уж не старался угодить ему. Куда бы он ни заходил, присутствующие сразу начинали перешептываться и насмехаться над ним.
Аколь кое-что слышал, но не обращал внимания на эти разговоры. Любовь к Марджан пустила в его сердце такие глубокие корни, что он не мог думать ни о чем другом, кроме нее.
Сознавая безнадежность своей любви, он стал ночами пить, а для развлечения купил попугая. Подолгу просиживал он возле клетки, жалуясь птице на свою тоску.
Если бы Даш Аколь посватался к Марджан, мать с радостью отдала бы за него девушку. Однако он не хотел связывать себя женой и детьми, он стремился быть, как всегда, свободным. Кроме того, Даш Аколь считал, что отплатит злом за добро, если женится на девушке, оставленной на его попечение. Каждый вечер разглядывал он в зеркале свои багровые рубцы, оттянутое книзу веко и громко жаловался:
– Конечно, она меня не полюбит! Она найдет себе молодого, красивого мужа… Нет, это нечестно… Ей всего четырнадцать лет, а мне уже сорок… Что же делать? Эта любовь меня погубит… Марджан… Марджан… ты губишь меня, кому я расскажу об этом… Марджан, любовь к тебе меня убила!
Глаза его наполнялись слезами. Он пил водку стакан за стаканом, пьянел и засыпал в обнимку со своим горем.
…В полночь, когда извилистые улочки города, окутанные благоуханием садов и ширазского красного вина, погружались в сон, когда холодные таинственные звезды мерцали на черном как смола небе, а Марджан с раскрасневшимися щеками мирно дышала и во сне вновь переживала все виденное за день, – в этот час любовь, безумная страсть и нежность бродяги Аколя вырывались из тех оков, которые создавали правила приличия, внушенные ему с детства, и мысленно он обнимал Марджан крепко и свободно, слышал тихое биение ее сердца и словно чувствовал ее нежные губы и горячее тело, целовал ее лицо… Но наступало утро, и, проснувшись, он снова проклинал жизнь, как безумный метался по комнате, бормоча что-то про себя. А потом, чтобы заглушить в себе любовь, он проводил весь день в беготне и хлопотах по делам покойного хаджи.
Прошло семь лет. Даш Аколь не нажился ни на грош в трудах по опеке. Если болел кто-нибудь из детей Хаджи Самада, он, как любящая мать, день и ночь просиживал у постели больного. Он очень привязался к этой семье. Однако любовь к Марджан была, видимо, совсем иного рода, и, должно быть, именно эта любовь сделала бродягу Аколя таким спокойным и покладистым. За это время все сыновья Хаджи Самада оказались при деле.
И вот случилось то, чего не должно было случиться.
Произошло нечто очень важное. Марджан нашли мужа, но что это был за муж! Он был и старше Аколя, и еще менее привлекателен, чем он! Даш Аколь не подал и вида, что ему тяжело, напротив, с большим хладнокровием он готовил приданое и в день бракосочетания устроил достойное свадебное пиршество.
Жену и сыновей Хаджи Самада он снова переселил в дом, а большую комнату с раздвижными окнами отвел для приема гостей-мужчин. Все знатные и почтенные жители Шираза, купцы и старейшины были приглашены на этот праздник.
И вот в тот день, когда гости сидели на богатых коврах и подушках один подле другого, а перед ними стояли подносы со сластями и фруктами, которыми они угощались, в пять часов пополудни в комнату вошел Даш Аколь в старинном одеянии дашей: на нем был полосатый архалук, черные штаны из плотной бумажной материи, на широком шелковом поясе висел обоюдоострый меч, на ногах были белые матерчатые гиве из Абаде с загнутыми кожаными носками, а на голове – невысокая войлочная шапка, обшитая не потертой еще тесьмой. Длинные, до плеч, волосы завивались на концах.
Следом за Даш Аколем вошли три человека, неся толстые книги и чернильный прибор.
Все гости устремили взоры на Аколя, а он широкими шагами подошел к имаму соборной мечети и, остановившись перед ним, сказал:
– Господин имам, покойный хаджи оставил завещание, и семь лет я не имел ни минуты покоя. Самому младшему сыну покойного тогда было пять лет, сейчас ему исполнилось двенадцать. Здесь, – Даш Аколь показал на книги, которые держали сопровождающие его люди, – вся отчетность по имуществу хаджи. То, что было перерасходовано, включая сегодняшние траты, я пополнил из собственного кармана. Теперь пусть каждый займется собственными делами: я – моими, они – своими…
