– Твой намек мне ясен, – негромко рассмеявшись в трубку, сказал аль-Фаттах. – Как я понимаю, ты снова работаешь и мой звонок мешает тебе портить зрение и сушить мозги.
– Ты, как всегда, прав, о хитроумный Фарух аль-Фаттах! – нараспев произнес Халид. Дотянувшись свободной рукой до пачки, он вытряхнул оттуда сигарету и прикурил от золотой настольной зажигалки, представлявшей собой сильно уменьшенную, но весьма точную копию советского автомата АК-47. Зажигалка была подарена дядей, когда тот узнал, что Халид начал курить, и примирился с этим фактом. – Хотелось бы мне хоть раз в жизни суметь тебя обмануть!
– Зачем? – удивился аль-Фаттах.
– Право, не знаю. Возможно, лишь затем, чтобы потешить свою гордыню.
– Боюсь, тебе придется найти для этого другой способ, – ответил собеседник.
– Увы, – согласился Халид, – я тоже этого боюсь.
– Над чем же ты работаешь, о премудрый племянник своего уважаемого дяди? – поинтересовался Фарух.
Мысленно пожав плечами, Халид объяснил ему. Аль-Фаттах разбирался в компьютерах на уровне среднестатистического "юзера", однако голова у него была светлая, и все объяснения он схватывал буквально на лету, особенно когда речь, как сейчас, шла о средствах разрушения. Наверное, это происходило потому, что сам Фарух аль-Фаттах был человеческой разновидностью вируса-убийцы, главным и единственным призванием которого является тотальное уничтожение.
– Да пребудет с тобой милость всемогущего Аллаха! – воскликнул он, дослушав до конца. – Ты воистину бесценен, Халид! В свете некоторых недавних событий твой вирус – это именно то, что нам нужно! Ты даже не представляешь, как будет доволен твой дядя! Раз так, я не стану отвлекать тебя пустыми разговорами. Ты в порядке, ты работаешь, и это все, что мне необходимо знать. До скорой встречи, о мудрец, чей разум намного длиннее его бороды!
Распрощавшись с аль-Фаттахом, Халид сунул телефон обратно в нагрудный карман, надел наушники, до предела увеличил громкость музыки и, дымя сигаретой, с огромным удовольствием вернулся к работе. Его никто не беспокоил в течение примерно пятнадцати минут.
Затем дверь кабинета у него за спиной медленно распахнулась. На пороге возник один из охранников. Вместо подноса с кофе или вечерней газеты в руках у него почему-то был пистолет-пулемет "Ингрэм" с магазином на тридцать патронов, откидным прикладом и толстым глушителем. Некоторое время он стоял неподвижно, уставившись в спину бен Вазира невидящим взглядом, как будто пытаясь припомнить, зачем он сюда явился. Халид продолжал работать, ничего не замечая; музыка у него в наушниках грохотала так, что голос Пола Маккартни был отчетливо слышен даже снаружи, в комнате.
Охранник сделал короткий, неуверенный шаг вперед. Его качнуло, из уголка рта показалась и сразу же устремилась вниз по подбородку темная струйка крови. Охранник открыл рот, будто собираясь что-то сказать, на вместо слов изо рта потоком хлынула густая яркая кровь, и он молча повалился на застеленный пушистым персидским ковром пол.
Халид бен Вазир продолжал работать над созданием компьютерного вируса-убийцы, которому уже решил дать имя своего приятеля аль-Фаттаха. Он работал увлеченно, не подозревая, что уже вступил в заключительную фазу своей жизни, которая обещала стать самой короткой и мучительной.
В кабинет вошел Глеб Сиверов. Слепой остановился в дверях, с недоверием глядя в спину человека, который, как ни в чем не бывало, продолжал работать во взятом штурмом, заваленном трупами доме. Затем нацеленный в затылок бен Вазиру пистолет медленно опустился. Сиверов покачал головой, подумав, что творческие люди повсюду одинаковы, и, переступив через распростертое на пропитанном кровью ковре тело, шагнул вперед.
Черный "БМВ" мчался по автобану, прожигая ночь яркими лучами мощных галогенных фар. В салоне, тускло освещенном лишь отблесками приборов, бормотало радио. Диктор, захлебываясь от возбуждения, говорил о густом облаке черного дыма, затянувшем небо над Лондоном, о героических, но пока безуспешных попытках пожарных приблизиться к бушующему пламени, перечислял версии и тут же их опровергал, ссылаясь на данные из официальных источников. Он так старательно нагнетал атмосферу ужаса, словно ему платила непосредственно "Аль-Каида", и Фарух аль-Фаттах, выжимая из машины почти все, на что она была способна, презрительно улыбался: так смаковать беду своего собственного народа мог только неверный, готовый за деньги продать в рабство родную мать.
