Если бы не несколько небольших ангаров и не будка диспетчерской, на которой в неподвижном воздухе мертво свисал с длинного шеста полосатый колпак ветроуказателя, аэродром было бы легко принять за припорошенное снегом картофельное поле. Здесь была всего одна бетонная полоса – короткая, рассчитанная на прием небольших частных самолетов. Один из них, похожий на новенькую детскую игрушку, – реактивная птичка со стремительными обводами и сверкающими отполированным лаком бортами – только что совершил посадку.
Трап опустился только после того, как со стороны ангаров к самолету тихо подкатил тяжелый, приземистый "роллс-ройс". Водитель в сером форменном кителе с блестящими пуговицами и старомодной, военного покроя фуражке, ежась от холода, открыл заднюю дверь и застыл у нее, как деревянное изваяние, всем своим видом являя почтительность и готовность услужить. В этой готовности не было ничего от униженной угодливости: водитель просто выполнял свою работу и делал это не только по первому разряду, но и с большим достоинством. Было в нем что-то от потомственного дворецкого, предки которого подавали лордам чай и бренди еще во времена королевы Виктории.
Провожаемые улыбкой хорошенькой стюардессы, по трапу самолета спустились пассажиры. Их было двое: один – высокий сухопарый англичанин с длинным холеным лицом и надменными складками в уголках большого тонкогубого рта, а другой – еще более высокий, смуглый, уже начавший заметно грузнеть мужчина с беспокойным взглядом и гладкой коричневой лысиной среди кучерявых иссиня-черных волос. В руках у сухопарого был плоский кейс из крокодиловой кожи, а его попутчик шел налегке, глубоко засунув руки в карманы дорогого кашемирового пальто, которое сидело на нем, как кавалерийское седло на йоркширском борове.
Сухопарый прошел мимо шофера, как мимо пустого места, и ловко, демонстрируя отменные манеры и наличие большой практики, скользнул в просторный салон "роллс-ройса". Толстяк неуклюже втиснулся следом, потоптавшись около шофера, будто не в силах решить, следует ли с ним поздороваться. Ему явно было не по себе, и, устроившись на мягких кожаных подушках сиденья, он немедленно принялся утирать лицо и шею носовым платком, словно на дворе стоял не декабрь, а середина июля. От него так и шибало крепким дешевым одеколоном, приобретенным почти наверняка вовсе не из экономии, – доходы у толстяка были более чем приличные, – а по той простой причине, что этот мерзкий запах ему нравился. Недовольно поведя носом, сухопарый отодвинулся в самый дальний угол, постаравшись, правда, чтобы это не выглядело слишком демонстративным. Старался он напрасно: толстяк его маневра просто не заметил, а толку из этого ерзанья не получилось ровным счетом никакого – радиус действия одеколона был огромен.
Машина описала по летному полю плавную дугу и, почти незаметно для пассажиров набирая скорость, выкатилась на неширокую проселочную дорогу. За окнами салона замелькали заснеженные поля, живые изгороди, деревья, столбы – словом, все то, без чего невозможно представить себе пейзаж центральных графств доброй старой Англии.
– А воздух здесь хорош, – немного освоившись в новой для себя обстановке, заметил толстяк. – Не то, что в Лондоне.
– Разумеется, – сухо и без видимой охоты поддержал беседу его спутник. – Дым из Бансфилда сюда не долетает. Но Лондон и без того достаточно загазован. Если вам так нравится здешний воздух, – добавил он, заметив, что толстяк извлек из кармана пальто сигару, – вы могли бы воздержаться от курения. У меня слабые легкие, и я с трудом переношу табачный дым.
Толстяк покосился на него с явным неодобрением, словно не мог понять, зачем на свете позволено жить вот таким типам со слабыми легкими, которые и сами не могут в полной мере наслаждаться жизнью, и другим мешают. Он немного помедлил, но все-таки убрал сигару с глаз долой и с недовольным видом откинулся на спинку сиденья. Он не терпел, чтобы разные умники указывали ему, как себя вести. Однако сейчас он предпочел держать язык за зубами, пока не выучит правила игры в полном объеме. Ему здорово повезло с этой новой работой; по правде говоря, за три года, прошедшие с того проклятого дня, когда он в одночасье лишился своей семьи, тучи над ним впервые разошлись и блеснул тонкий лучик надежды. Может быть, все наладится, а сказать пару ласковых словечек сухопарому он еще успеет. Сначала надо осмотреться и понять, какое место в новой для него системе занимает он сам, а какое – этот тип со своим портфелем, манерами сушеной воблы и слабыми легкими...
Остаток недолгого пути они проделали в молчании. Вскоре "роллс-ройс" вкатился во двор большого, стоящего на вершине голого холма особняка, миновав распахнутые настежь кованые узорчатые ворота в высоком каменном заборе. Обогнув огромную круглую клумбу перед широким, с колоннами, каменным крыльцом, машина остановилась, и шофер распахнул перед пассажирами заднюю дверь.
