Слепой цирюльник [litres] полностью

Когда стрелки дорожных часов в изголовье постели Моргана показали половину девятого, он очнулся от тяжкого сна из-за немузыкального баритона, распевавшего мимо нот. Кто-то исполнял «Жизнь на морских волнах». Именно из-за этого пения, пока Морган силился проснуться, его полудрема напоминала кошмар. Когда он продрал глаза, по коридору за дверью прокатился бодрящий призыв к завтраку, поданный пароходным гудком, и он вспомнил, где находится.

Бодрящим оказалось и утро. Его каюта – на шлюпочной палубе – была залита солнечным светом, и теплый, насыщенный солью бриз играл занавеской на открытом иллюминаторе. Снова вернулся упоительный май, в стекле иллюминатора отражалась сияющая морская гладь, двигатели судна слаженно гудели, толкая его по присмиревшим волнам. Морган сделал глубокий вдох, ощущая могучий душевный подъем и вполне телесное желание яичницы с беконом. Кто-то запустил в него башмаком, и он понял, что Уоррен тоже здесь.

Уоррен сидел на диване напротив, под иллюминатором, и курил сигарету. Он был в светлых фланелевых брюках, в легкомысленном голубом пиджаке, с галстуком в спортивном стиле, и на его лице не осталось ни следа треволнений прошедшей ночи или же душевного упадка. Его волосы, снова причесанные, больше не стояли торчком из-за пластыря. Он сказал:

– Здорóво, генерал, – и приложил руку к голове. – Вставай уже, а? Ты посмотри! Какое потрясающее утро! Сегодня даже наша старая корабельная крыса должна подобреть. И все жертвы морской болезни начинают потихоньку выползать из своих нор, приговаривая, что они накануне просто съели что-то не то. Ха! – Глубоко вдохнув, он выкатил грудь колесом и стукнул в нее кулаком, так и лучась ангельским благодушием. – Одевайся, и пошли завтракать. Сегодня важное утро в жизни сразу нескольких человек, включая капитана Уистлера.

– Верно, – согласился Морган. – Найди пока, чем развлечься, а я умоюсь и оденусь… Подозреваю, по судну уже ходят какие-то слухи о событиях прошлой ночи, как думаешь? Мы здорово пошумели на этой палубе, насколько я помню.

Его приятель ухмыльнулся:

– Так и есть. Не знаю, как это получается, но на всех таких посудинах явно имеется беспроводной телеграф – и новости разносятся, даже если никто ничего не видел. Но пока что я услышал всего две версии. Когда я вышел поутру, то одна престарелая дама из каюты 310 выговаривала своей стюардессе. Она была в бешенстве. По ее словам, под ее иллюминатором всю ночь топтались шестеро пьяных мужчин, которые ужасно спорили из-за какого-то жирафа, и она обязательно пожалуется капитану. Еще я прошел мимо двух священников, совершавших утренний моцион. Один рассказывал другому весьма запутанную историю, я не все разобрал. Но суть сводилась к тому, что на борту имеется особый груз: клетки с опасными дикими зверями, только об этом не распространяются, чтобы не волновать пассажиров. Во время ночного шторма несколько клеток сорвались с креплений, и бенгальский тигр едва не сбежал, однако матрос, по прозвищу Краб, загнал его обратно в клетку. Святой отец уверял, что матрос Краб был вооружен одной только бутылкой из-под виски. Он сказал, этот мореход, должно быть, очень отважный, хоть и ругается совершенно несносно.

– Кончай заливать! – Морган пристально поглядел на друга.

– Да ты что, это чистая правда! – с жаром возразил тот. – Вот сам увидишь. – Его лицо немного затуманилось. – Послушай, Хэнк. А ты не думал… не думал, как быть с другим нашим делом?

– С кинопленкой?

– Ай, да оставь пока пленку! Я доверяю тебе. Мы как-нибудь вернем ее. Нет, я имею в виду… другое дело, ну, ты понял. Меня прямо трясет. Если бы не… не это, а еще… когда я доберусь до этого низкого, паршивого скунса, который…

– Не продолжай, – попросил Морган.