Слепой цирюльник [litres] полностью

Его стюард постучал в дверь, чтобы, как обычно, сообщить, что ванна готова; Морган накинул халат и вышел в продуваемый бризом коридор. Проходя мимо двери на палубу, он толкнул ее, чуть приоткрыв, и высунул голову, вдыхая полной грудью изумительное утро. На него пахнуло теплом, горизонт купался в ослепительном солнечном свете, который придавал вытянутым одиночным облакам розоватый оттенок. Море, глубокого сине-зеленого цвета, с белоснежными барашками, колыхалось, сияя под солнцем, и воздух подрагивал, словно в нем висело жаркое марево. Он поглядел вверх, на плавно вздымавшийся и опускавшийся нос корабля, на ряды белых кают, на красные зевы пароходных труб и медные обрамления иллюминаторов, горевших под утренним солнцем; он услышал монотонное биение и плеск воды, омывающей нос судна, и понял, что это хорошо. Все хорошо. Он даже на мгновение испытал приступ нежности к капитану Уистлеру, который сейчас, наверное, сидит, приложив к глазу сырой бифштекс, и вздыхает, потому что не может выйти к завтраку. Добрый старый капитан Уистлер. Моргана даже посетила дичайшая идея, что надо прямо сейчас отправиться к капитану и поговорить по-мужски, сказать ему: «Слушайте, капитан, нам очень стыдно, что вчера ночью мы засветили вам в глаз и разбросали по вашей палубе бутылки из-под виски, но мы приносим извинения, давайте забудем все и станем друзьями. Согласны?» Но по более здравом размышлении он решил, что никакой магии всех добрых знамений этого утра не хватит, чтобы вымолить прощение. Между тем он мечтательно вдыхал утренний воздух, радостно думал об Англии и о своей жене Маделен, которая будет встречать его в Саутгемптоне; об отпуске в Париже, который они устроят себе на те деньги, что ему каким-то чудом удалось вытрясти из американских издателей с проницательными глазами; о маленькой белой гостинице рядом с Эколь-Милитер, где в фонтане посреди крошечного садика с гравиевыми дорожками плавают живые угри; и обо всех остальных удовольствиях, не имеющих отношения к нашей хронике.

Однако, принимая ванну и бреясь, он заново начал размышлять о самой неприятной из их проблем. Он до сих пор ощущал жуткое потрясение, которое испытал, обнаружив под матрасом ту инкрустированную бритву и кровь под пальцами, обозначившую путь Слепого Цирюльника. Они просовещались накануне почти до четырех утра, пытаясь определить, что же делать дальше.

Уоррен с Вальвиком, по своему обыкновению, были за открытые действия. Первый считал, что лучше всего заявиться прямо к Уистлеру, вытащить бритву и сказать: «Ну, старый ты такой и разэтакий, если тебе кажется, что я спятил, то как ты объяснишь это?» Морган с Пегги с ними не согласились. Они считали, что тут вопрос психологии и необходимо принимать во внимание настроение капитана. Их шкипер в данный момент пребывает в таком взвинченном состоянии, говорили они, что Уоррен может с равным успехом втолковывать ему, как вернулся к себе в каюту и обнаружил там парочку пасущихся бизонов. Лучше переждать. Утром Уистлер начнет поиски и обнаружит, что одна из пассажирок пропала, вот тогда они смогут прийти к нему и как-то оправдаться. В итоге на этом и порешили.

Опасная бритва была надежно спрятана в багаже Моргана, койка в каюте на палубе С заправлена, чтобы не возбуждать подозрения стюарда. Одеваясь к завтраку, Морган еще раз обсудил план с Уорреном. В данный момент Морган сознательно удерживал себя от размышлений о разных там «как» и «почему», касающихся предполагаемого ночного убийства. Всему свое время. Уже скоро по лайнеру разнесется слух о том, что нашелся изумрудный слон. Затем, когда микроскопическое сознание капитана освободится от этого тяжкого груза, они смогут убедить его, что кому-то перерезали горло. И вот тогда придет время настоящей схватки со Слепым Цирюльником.

– Хотел бы я знать, – произнес Уоррен, когда они спустились в ресторан, – кто, доктор Кайл или чета Перригор, найдет изумрудного слона. Меня по-прежнему терзает подозрение…

– …Насчет представителей медицинской профессии? – завершил Морган. – Глупости! Но мне бы хотелось увидеть, как доктор Кайл лишится своей обычной невозмутимости. Боже! А ты, похоже, прав. Наш лайнер оживает. К обеду список пострадавших от морской болезни сойдет на нет. Смотри, сколько детей. Если старик Жюль Фортинбрас тоже пришел в себя…

Салон-ресторан был полон солнечного света, болтовни и жизнерадостного звона столовых приборов. Стюарды сверкали улыбками, ловко разнося подносы. В этот неприлично ранний для завтрака час, в половине девятого, за столами сидело больше народу, чем было за ужином накануне вечером. Однако за столиком капитана восседала всего одна фигура: доктор Кайл, бодро орудовавший ножом и вилкой. Доктор Кайл был любитель подкрепиться в духе шотландских помещиков сэра Вальтера Скотта. Он мог умять полную тарелку яичницы с такой скоростью, что наверняка вызвал бы завистливое одобрение Никола Джарви или того иностранца, Ательстана.