Соглашаясь с ней, я мысленно добавляю, что в такой поддержке нуждаюсь и я сама, однако признаться в этом вслух мне не хватает духу.
Но сейчас, когда мы ужинаем в «Джуниорс», я понимаю, что лед молчания начинает опасно трескаться у меня под ногами.
– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спрашивает мама, накручивая на вилку очередную порцию спагетти.
– У меня все по-старому. Никаких новостей.
– Я так не думаю.
Она бросает на меня выразительный взгляд, тщательно пережевывая пасту. Я же откладываю в сторону свои приборы. Лазанья с самого начала оказалась плохим выбором, лучше бы я, как и всегда, взяла «лингвини-маринара». Беру свой бокал и делаю большой глоток вина.
– Зная, что тебе предстоит провести без телефона несколько дней, ты, может быть, не стала бы звонить ни Джесс, ни брату, но меня бы ты точно предупредила. Но ты этого не сделала, я это проверила, от тебя не было ни звонка, ни сообщения. Ничего.
Я хочу сказать что-то в свое оправдание, но мама предупредительно поднимает ладонь вверх и, промокнув губы салфеткой, продолжает:
– Это во-первых. Ну, а во-вторых, когда ты была в нашем номере в Майами, так уж вышло, что я заметила у тебя на руке то, чего быть там не должно. Мы с тобой не раз говорили на тему татуировок, и твой ответ всегда был категорическим «нет». Поэтому я повторяю свой вопрос: Дженнифер Марсела Рид, ты ничего не хочешь мне рассказать?
Каждый раз, когда она так делает, я будто снова становлюсь провинившимся подростком, которого поймали за чтением запрещенной литературы, затяжкой сигареты или с мальчиком, тайком проникшим в спальню.
– Я обещала не лезть в твою личную жизнь и не пытаться больше соединить с Ником, – воспользовавшись моим замешательством, продолжает напирать мама, наматывая на вилку очередную порцию спагетти.
При упоминании о Нике я чувствую, как мои брови взлетают вверх, мы обе прекрасно знаем, что ее обещания не продержались больше недели, потому как случайной нашу с ним встречу в новогоднюю ночь точно не назовешь. Однако я не успеваю вставить и слово возмущения, потому как она продолжает:
– Этот твой друг полицейский… мне кажется, он дурно на тебя влияет.
Еще один неожиданный поворот в нашей беседе. Еще мгновение назад я была готова ругаться и отстаивать свои права, но сейчас я только плотнее сжимаю губы, чтобы не прыснуть со смеху. Верный признак надвигающей истерики.
– Он, конечно, старался быть внимательным и галантным, но меня не проведешь, – продолжает мама, прикладывая указательный палец к кончику носа, точно ее слова нуждаются в невербальном уточнении: «у нее на таких людей особый нюх».
За столом наступает звенящая тишина, я снова слышу болтовню туристов, что сидят по соседству и шумно обсуждают какой-то маршрут в красочном путеводителе «Нью-Йорк за 48 часов». Мама же смотрит на меня так, словно в большом зале кафе кроме нас никого нет: только я и она.
– Не надоело тебе играть в эти дурацкие игры с психопатами? Разве это женское дело, убийц ловить?
А вот и вопрос. И не просто какой-то… банальный и ничего не значащий…
Нет. У мамы действительно развито особое чутье. Пять лет назад она звонила в тот день, в тот час, в ту самую минуту, когда меня разрывали на части… и теперь это происходит снова…
– Кажется, это единственное, что я могу… на что я еще способна, – выдыхаю я, чувствуя болезненные спазмы в горле.
– Ерунда. Ты и только ты решаешь, кем быть. Никто не может лишить тебя этого выбора.
Ее слова звенят в ушах. Я конвульсивно сглатываю. Ответ, который крутится у меня на языке, не принесет в ее и без того больное сердце ни покой, ни умиротворение.
Не сейчас. Я расскажу обо всем позже.
– Ты подписала документы на операцию?
– Мы сейчас не обо мне, Джени.
– Просто хочу узнать, какое решение приняла ты, только и всего…
– Да. Я сделаю эту операцию. Потому что я хочу жить, а не бояться. Страх меня истощал, но стоило мне обо всем рассказать вам, как все стало проще и понятнее, – говорит она, поправляя салфетку на столе, аккуратно выкладывая поверх белоснежной ткани серебренный нож.
Уверена, страхи и сомнения все еще занимают ее мысли, но когда она поднимает голову и смотрит мне в глаза, я понимаю, мы снова будем говорить обо мне:
– То, что случилось пять лет назад, не может лишить тебя права на семью, на личное счастье. Да, я обещала не давить на тебя, но я не могу молча наблюдать за тем, как ты уничтожаешь себя.
Опускаю руки и, нащупав тугую резинку на запястье, с силой оттягиваю ее в сторону. Каждое слово, произнесенное мамой, попадает точно в цель. Тело гудит так, точно я снова лежу на полу в галерее, истекая кровью. В ушах гул. Я отпускаю резинку и тут же содрогаюсь от обжигающей боли. Закрываю глаза, чувствуя, как по щеке медленно скатывается слеза…
– У меня нет выбора… больше нет, – выдыхаю я, не в силах и дальше держать это в себе.
Ужин получился тяжелым и болезненным. Заканчивала я свой рассказ, чувствуя тепло маминых рук, вдыхая сладкий аромат ее парфюма с резким нотами лака для волос.
