Прошла пресс-конференция, нас долго расспрашивали, о нас много говорили, наконец все закончилось, мы выходим на улицу: пустынный Инсбрук. Все давно уехали. Стоим посреди улицы: тетя Таня с цветами, и мы с Зайцевым — с коньками, с цветами и с медалями. Никому не нужные. Все про нас забыли. Какую-то машину вроде полицейской остановили, доехали до Олимпийской деревни. Родное наше отношение к своим спортсменам. Дело не в Павлове или Смирнове, но есть федерация, есть руководитель делегации фигурного катания.
Кстати, кто руководил командой фигуристов? Я этого человека не знаю и не помню. Я сорвалась в восьмидесятом году, когда узнала, что у нас руководитель команды фигуристов — председатель Спорткомитета города Москвы, которого я до этого никогда в жизни не видела.
Мы с Тарасовой прошли первый общий чемпионат Советского Союза в 1975-м. В декабре семьдесят четвертого состоялся международный турнир «Нувель де Моску». Потом, уже в начале нового года — чемпионат Советского Союза. Мы вошли в хорошее рабочее состояние. Потом чемпионат Европы, Копенгаген, куда мы тоже впервые с Татьяной приехали. Там нас подпирали немцы Кернер — Остеррайх, пара красивая, с другим стилем. Мы еще не набрали форму. Все же смена тренеров сказалась. Тут еще Зайцев отравился прямо перед произвольной программой. Не знаю, как он дожил до финала. Я, наверное, с третьей минуты его на себе возила. А Кернер — Остеррайх тогда очень хорошо откатались. Мы у них выиграли буквально двумя голосами.
Конечно, тут же начались разговоры, что русская машина начинает давать сбой. Это тоже вызвало наш конфликт на чемпионате мира в Колорадо, когда мы с Зайцевым стали драться. В той обстановке нас вполне могли сместить с чемпионства. На чемпионат мира мы тоже попали не в лучшем состоянии.
Сезон после Олимпиады — всегда тяжелый сезон для всех, кто был на ней в лидерах. У меня в семьдесят втором после Олимпиады пробита голова. Новый партнер — семьдесят третий год. Семьдесят четвертый — смена тренера. Объяснять людям, что партнер отравился?
Почему я все же сорвалась в Колорадо? Наверное, понимала: наступил переломный момент. Надеяться на Зайцева нельзя, не тот у него еще опыт, и Татьяна еще совсем не такой, как теперь, мощный тренер, а сравнительно молодой специалист. Так все это и сказалось. И это понимание перешло в жуткий инцидент, когда я Зайцева била, била, а потом убежала и заперлась в ванной. Просидела я там, по моим понятиям, долго — минут, наверное, двадцать. Потом мне показалось, что входная дверь стукнула. Я тихонечко приоткрыла дверь, уверенная, что они уже ушли. Я выхожу на цыпочках, а они сидят, как и сидели, на той же кровати. Совершенно побитый, причем в буквальном смысле этого слова, Зайцев и придавленная моей выходкой Анна Ильинична Синилкина.
Команда моего поколения была замечательной. Юру Овчинникова я впервые увидела, когда нам было по пятнадцать лет и мы выступали на юниорском чемпионате СССР. Многие там перезнакомились. Леша Уланов, чуть старше был Четверухин, потом появился Бобрин. Жук не любил ездить на сборы, как я уже говорила. Возможно, нежелание Станислава Алексеевича уезжать из Москвы мне помогло и школу нормально закончить, и в институт поступить. И моим воспитанием в самом сложном возрасте занимались не армейские тренеры, не персонально Жук, а мои собственные родители. И нормальная обстановка в доме способствовали правильности этого процесса.
Когда мы начали тренироваться у Татьяны Анатольевны, то стали много времени проводить на сборах. У нее была группа профсоюзных спортсменов, а так как у профсоюзов денег всегда было без счета, вот они и ездили. Не только своего льда, но и такой базы отдыха, какая была в ЦСКА, у них не имелось, поэтому они жили на бесконечных сборах.
Мы выпускали стенные газеты, у каждого были значки члена сборной команды по фигурному катанию. Я помню, как мы исключали из сборной Миненкова и Моисееву за плохое поведение (они безобразно ругались на тренировках) и отобрали эти значки, что буквально вызвало у них слезы. Значки сделали на свои деньги, причем наш заказ выполнялся чуть ли не два года. Не знаю, у кого они сейчас сохранились. Если у кого-то и остались, я думаю, человек владеет настоящим раритетом.
У нас бурно проходили комсомольские собрания. Я помню громкое обсуждение Ковалева, когда он в первый раз напился. Комсоргом нашей сборной мы выбрали Четверухина. Он и Овчинников на том собрании выступали с требованиями сурово наказать. Я тогда сказала: ребята, вы его сейчас готовы растерзать, потому что он ваш конкурент, но, считаю, ему нужно дать возможность вернуться.
