По большому счету, я ушла из спорта абсолютно удовлетворенной. Все, что можно было завоевать, завоевала. Но если говорить о творческой стороне фигурного катания, тут я не могу сказать, что испытала полное удовольствие. У меня, кроме «Калинки», больше ничего индивидуального, когда программа ставилась конкретно для меня, таких работ больше в общем-то и не было. Жук не очень умел сам такое делать и никого никогда на помощь не приглашал. Татьяна изначально боялась сдвинуть нас с накатанной колеи. А потом мы уже и сами примирились.
Могу сказать, что наши программы создавались как спортивные. Ясное дело, никто нас перекатать не мог, но в художественном плане они не относились, скажем прямо, к числу шедевров. Короткие программы еще носили признаки исключительности. Может быть, именно они — мой конек, во всяком случае, я их обожала. Могу привести целый список программ, которые запомнились: «Неуловимые мстители», «Время, вперед!», «Цыганский танец» из «Дон Кихота».
При подготовке к Олимпиаде мы очень медленно входили в форму. Шесть элементов короткой программы мы довели до абсолюта. Но тридцать лет для фигурного катания — много. Я не могла по пятнадцать-двадцать раз повторять элементы или связки, как это делают молодые. Мы работали по своему расписанию. Утром катались час — час пятнадцать, иногда и полтора часа, из-за того, что происходило долгое раскатывание — пожилые все же люди. А вечером мы выкладывались за сорок пять минут. Иначе, я понимала, мы физически не выдержим, устанем раньше времени. Работали четко, элементы повторяли по два-три раза, а в последний период подготовки к Олимпийским играм — только по одному. Некоторые даже не повторяли, а накатывали их уже в отрезках программы.
Что же касается физической подготовки, то тут со мной все было ясно, я вся зашитая-перезашитая, но самое удивительное, что Зайцев еще тяжелее меня работал. Я все время его спрашивала: кто рожал? Он в тот год сильно размяк. А я держалась, потому что мне пришлось сначала лежать, ребенка сохранять, потом рожать, потом восстанавливаться. А он год ничего не делал. Хотя Зайцев, я все время говорила, не случайно родился в год Золотого Дракона. Ему во всем в жизни очень везло. Может быть, сейчас нельзя так утверждать, но в принципе ему всегда фартило. Он был единственным мужчиной в Советском Союзе, который ушел в оплачиваемый декретный отпуск по беременности жены.
Осень 1979-го. Как сейчас помню, город Вильнюс. Татьяна сидит, мы перед ней прокатываем отрезки, взрослые люди, я же почти ее ровесница. Когда закончилась тренировка, она вдруг выдает, громко, эмоционально: «Ой! Как хорошо все сделано! Может, вам действительно тренер не нужен?» Но рядом с нами все время был Проскурин. А она продолжает: «Вы всё потрясающе сделали». На что я ответила: «Да нет, с нами работал другой тренер». Проскурин даже немножко испугался, тем более мы ему сказали: «Жора, давай сделаем таким образом. Мы от Татьяны не отказываемся, но можем поставить вопрос, чтобы ты с нами поехал на Олимпиаду». Но Жора не захотел этого. «Ребята, — сказал он, — мне этого в принципе не надо. Я вам и так буду помогать насколько могу, но не надо ничего заявлять».
Мне кажется, что весь период после моей беременности и до Лейк-Плэсида я вытащила сама. У меня в хвосте плелся Зайцев, он был не готов бороться. Это был самый тяжелый год в моей карьере, но вместе с тем и самый яркий. Вероятно, и для Татьяны он тоже оказался не самым плохим. Но этот успех я вытащила буквально на себе. Когда я принимаю для себя какое-то решение, то не отступаю, но, скажу честно, до ноября я для себя окончательно не решила, пойду я на покорение в феврале следующего года третьей уже Олимпиады или не пойду. Я для себя оставляла тогда и запасной вариант — проститься с публикой до Олимпиады, в декабре, на традиционном турнире «Нувель де Моску».
В сентябре, когда мы приступили к серьезной подготовке, проходил так называемый комитетский сбор. Он состоялся в Запорожье. На катке были положены деревянные настилы вровень с высотой бортов. Все руководство, начальники и тренеры сидели за столами на этих настилах, то есть возвышаясь над нами. У меня таких нелепых тренировок в жизни было немного. Мы знали: Жук хотел, чтобы ставили на молодых — Черкасову и Шахрая. Я поняла, что шансов у меня немного, но я должна их использовать по полной. На этой тренировке при зрителях, да еще таких непростых, я прыгнула четыре раза двойной аксель, самый сложный для меня элемент. Два раза прыгнула сама и два раза в паре. Восторженную реакцию я почувствовала лишь за тем бортом, где сидел Юра Овчинников. На помосте — что-то вроде немой сцены из «Ревизора». Жук уже всем сообщил, что у Родниной этого прыжка нет. Летом в Томск приезжал сотрудник комитета, отвечающий за парное катание, и видел, что я даже простой двойной риттбергер еле-еле исполняю, а о других прыжках и речи быть не может. Вроде бы честная информация, что Роднина тяжело входит в форму, прыжков у нее нет.
