В нём, Викторе Серебрякове запрятанный! А ведь прав, с-сабака! Комплекс 'недоигранности', 'недоласканности' в детстве.
Вы всё ещё доигрываете своё детское прошлое — только живыми игрушками. А живые — они живые. И тоже всегда немного играют и вами. Они требуют от вас трат души, сил, времени. Трат жизни, в конечном итоге. И потому сила, мощь ваша расходуется зря, расходуется на прохождение тупиков. На очередное получение впечатлений, которые давно испытаны и даже приелись. Вы шарите по жизни растопыренными пальцами… когда ваша сила могла бы свернуть горы, будучи сконцентрирована в единой хватке.
Не говоря уже о том, что иногда пальцы могут сжиматься во всё сокрушающий кулак!..
Да, но…
'…Und immer lockt das Weib', - сказал один немецкий поэт. 'И вечно женщина влечёт…'
И что мне с этим делать?
* * *
— Антон Геннадьевич, мне нужна помощь…
Что-о? Я не поверил своим ушам. Железному Серебрякову нужна помощь?
— Я весь к вашим услугам, Виктор Николаевич, — ответил я как мог предупредительней.
— Разрешите подойти к вам? — вот ведь так и остаётся у него это неистребимое военное: 'разрешите'!
— Когда вам удобнее?
— Ну… — он замялся. — В общем, не принципиально. Но мне самому хотелось бы поскорее. Знаете, как перекат в реке — хочется поскорее преодолеть, чтобы спокойно плыть дальше…
Эге, что-то серьёзное! Какие поэтические сравнения!
— Виктор Николаевич, приходите в любой момент. Лишь бы у меня не было приёма. Вот, скажем, в 13–20 вас устроит?
Он помолчал. Возможно, вспоминал, нет ли чего-то назначенного на это время. Потом решительно произнёс:
— Хорошо. В тринадцать двадцать я у вас.
…За две минуты до назначенного срока за окнами прошуршал его серебристый 'Мерседес'. Люблю людей точных, хотя… По нынешней-то Москве… Каюсь, сам уже стал бояться назначать точное время. Где влипнешь в пробку, предсказать стало положительно невозможно!
Но здесь, на Рублёвке, попроще. Хотя тоже стало напряжённо. Иногда приходится нагло ехать по правой обочине…
Серебряков выглядел несколько осунувшимся, угнетённым. Что, интересно, произошло? Неприятности по работе? Или, как я в глубине своей души надеялся, мысли о том, как наладить мир в семье, покоя не дают?
— Антон… разрешите без отчества? Начну без обиняков, — решительно произнёс мой посетитель. — Мне нужно, чтобы вы помирили меня с Настей.
Пальцы рук сами собой сцепились.
Так-так-так… Не совладал с неожиданностью.
Хотя должен был ожидать. Всё, в общем, к тому и шло.
Настя себя нашла. Нашла в профессии, в жизни. Муж же её, скорее, себя подрастерял. По крайней мере, внешне.
Что ж, потенциалы их несколько выровнялись. У одной стало больше дел в жизни и уверенности в себе. У другого — меньше апломба и самоуверенности.
— Я боюсь… — мне показалось, что он поперхнулся или это было? Впрочем, я тоже готов был поперхнуться. 'Железный' Серебряков боится!
— Я боюсь, — повторил он настойчивее, словно распробовав это слово на вкус, — что не сумею найти нужные слова… чтобы вернуть её. Я просто даже не знаю, что ей сказать. А каяться не хочу. Стыдно.
— Каяться?
— Да! За всё прочее… В общем, тоже. К тому же — уже раскаялся. Наталью… ну, эту. Выгнал. К тому же, как выяснилось, она оказалась казачком засланным. Креатурой Владимирского.
Ох ты, господи!
Я чуть не подпрыгнул. Как здорово это облегчает дело! Пусть это немногое изменит в реальности. Но зато это очень много способно изменить в восприятии апостериори. Анастасия, конечно, любит своего мужа. И простила бы его без дальнейших условий. Но на памяти долго — если не навсегда — оставался бы чёрный след. Как это было? — 'он же предал меня!' 'Я не собираюсь его прощать!' А теперь всё значительно легче! Теперь муж — не предатель, добровольно покинувший родные пенаты ради чужого женского тела… а жертва сложной интриги хитрого и коварного врага. Да, жертва, не сумевшая распознать вражеские ковы — но тем больше к ней сострадания.
А от сострадания в женском сердце — полшага до прощения.
— Но не это главное, — трудно продолжал между тем Серебряков. — Я понял одну вещь. Врать не буду, прежней ослепительной страсти у меня к Насте нет. Но, знаете, Антон, зато появилось твёрдое и чёткое, как на плацу, осознание. Настоящей ровной тяги к ней. Именно как к жене. Не потому, что у меня сейчас тяжёлый период… и в делах неудачно… а она в телевидении такая блестящая. И фирму открыла. Это неважно. Меня много раз валили с ног, но я всегда поднимался. В другом дело.
Он помолчал. Потом тихо произнёс:
— Но без неё мне, оказывается, пусто…
* * *
Виктор решительно толкнул массивную, с виду довольно крепкую дверь. Шагнул внутрь.
В кабинете стоял полумрак, обычный полумрак от закрытых полосками жалюзи окон.
Всё, как тогда. Когда он тут был в первый раз.
Один из их психических приёмчиков, что ли, вдруг с неясным раздражением взъелся мыслью Виктор. Полумрак, тишина, негромкая мелодия на грани осознания звука… 'Расслабьтесь, пациент…'
Он подавил в себе раздражение.
А Антон уже шёл к нему из-за стола, улыбаясь и протягивая руку.
— Я рад, — просто сказал он. — Заходите, заходите, вот стул, садитесь.