Краем сознания Владимирский не мог не восхититься школой, которую тот прошел в своей 'конторе'. Как ему один тамошний отставник рассказывал, когда там спрашивают твоё мнение, это означает, что тебе отдали приказ. А когда хвалят — надо ожидать неприятностей. Тот человек знал, что говорил: он застал ещё времена, когда по коридорам Лубянки ходили хрущёвские цековцы с автоматами и чуть не за ноги выволакивали из кабинетов активных людей Берии…
Интересно, что по их шкале означает, когда так орут?
На полукрике Владимирский мгновенно и остановился. И спросил обычным голосом:
— Ну, что делать будем?
Неизвестно, что уж там подумал начальник охраны про эту игру, но цветом лица постепенно сник, выровнялся. Зато грудь чуть расправил и ответил ровно:
— Я уже в курсе дела. Но было распоряжение зря сопровождения не навязывать. От 3 сентября прошлого года. После вашего указания мною был издан соответствующий приказ по отделению физической защиты. Сегодня Лариса Анатольевна сама обозначила свой маршрут как 'только до универсама'. Расследования инцидента я не проводил за отсутствием вашего приказа. И в силу поступившей информации о его сугубо бытовом характере. В связи с таковым характером инцидента разведывательного упреждения не могло быть организовано. Я жду ваших указаний.
Вот собака! — восхищённо подумал Владимирский. И не придерёшься! Нет, школа есть школа, ничего не попишешь!
Не снимая, однако, сурового выражения с лица, вслух он сказал:
— Прошу вас, Анатолий Евгеньевич, выясните все обстоятельства дела. Если конфликт был бытовой, то мне нужно будет только имя зачинщика и его координаты. После этого я приму решение, что делать дальше. Если под видом бытового начался какой-то не понятный нам пока наезд, прошу в этом также разобраться. Цели, заказчики, исполнители.
Расспросите Ларису Анатольевну поточнее, как было дело. Постарайтесь одновременно успокоить её и обозначить явственно, что эта ситуация не осталась без нашего с вами внимания. И что проблема эта разрешается.
Логовенко склонил голову.
— И ещё вот что… — после небольшой паузы добавил Владимирский. — Это выходит за рамки ваших непосредственных обязанностей, понимаю. Но будьте добры, назначьте кого-нибудь проследить за досугами моего сына… Хотя бы на недельку. Что-то он в последнее время не здорово выглядит. Боюсь, не попал ли он под влияние сил, не озабоченных его безопасностью…
Вот ведь! — чертыхнулся он про себя. Всякий раз при разговоре с этим вышколенным охранным роботом я начинаю говорить таким вот высокопарным стилем! Провоцирует он меня, что ли?
— Смету расходов на эту деятельность представьте мне, пожалуйста, к вечеру, я дам распоряжение…
7.
Лариса Владимирская кипела всю дорогу, пока ехала домой после столкновения возле супермаркета. 'Твари, твари, твари!' — в отчаянии извивалось в её мозгу только одно слово. И ещё — что-то неопределённое, но сводящееся к одному простому решению: 'Ну, я вам задам!'
Её редко кто так унижал. Было дело, ещё в школе. Когда она писала записочки с признаниями в любви одному из одноклассников. А он втайне заключил пари с приятелями, что сумеет раздеть её при первом же свидании. И сумел, скотина! Хорошо ещё, на большее она тогда не далась! А в это время приятели его фотографировали их через щёлку двери из соседней комнаты.
Фотографии потом всплыли в школе…
Но ничего, она славно отомстила! Спорщика подстерегли её знакомые ребята. Из шпаны. Из её двора. И поставили гадёныша на такой счётчик, что тот был вынужден сначала едва ли не половину родительского имущества из дома вынести, а затем связаться с перетасовкой наркотиков. На чём и погорел, сгинув в колонию.
Ларисе не было его жалко. Точнее, она и не собиралась его жалеть, ни в коей мере не заботясь о соразмерности проступка и наказания. Зато это было величайшим счастьем — посетить его в изоляторе временного содержания и подарить ему свою давешнюю фотографию с нерезким отображением груди!
Правда, ей пришлось стать 'своей девчонкой' для Витьки, предводителя той самой дворовой шпаны. Но она об этом не жалела. Во-первых, с ним она изведала первые радости настоящего взрослого секса. А во-вторых, получила массу жизненных уроков, которые ей потом не раз и не два пригодились. И прежде всего, это были уроки воли. 'Я хочу!' — это должно было становиться законом не только для себя, но и для окружающих.
И вот теперь она чувствовала себя униженной. Униженной этим коротким страхом, когда та стерва поднимала над ней остриё скобы. Униженной своей собственной спонтанной реакцией — убежать. Своей растерянностью перед силой — она ведь давно привыкла подчинять чужую силу себе.
Именно так она поднялась в своё время в Москве.
Когда дворовый Витька за что-то сел — как раз ко времени окончания ею школы — Лариса отвергла все поползновения со стороны его наследников заменить вожака. И отправилась в столицу. К этому времени она уже знала, что и как нужно делать в жизни. В жизни нужна сила. Эту силу надо кропотливо собирать у себя. Чтобы затем применять её для делания новой силы. И так далее.