Саша закрепил холст на мольберте. Он взял в руки кисть и обвёл взглядом краски. Вдохнул их токсичный запах и достал нож.
Ирина вздрогнула и тяжело сглотнула, когда он подошёл к ней с ножом в руках. Саша был предельно (пугающе) серьёзен, ни тени улыбки на губах и в глазах. Он аккуратно провёл холодной сталью по шее Ирины, по груди, животу, лону и бёдрам. Затем попробовав лезвие языком, сделал небольшой надрез на внутренней части бедра. Потекла кровь, Саша обвалял в этой крови свою кисть и сразу произвольно провёл кровавой кистью по холсту.
Ирина дрожала всем телом. Она чувствовала вихрь эмоций: сексуальное возбуждение, унижение, гнев, горькую обиду, неудобство и боль. Она хотела пойти приложить к кровоточащей ранке любую тряпку, но Саша рявкнул на неё страшным голосом:
– Не с места! Я уже начал. Ты будешь стоять на месте, пока я не кончу.
Ирина покорно сделала шаг назад и вернулась на прежнее место. Она встала босыми ногами прямо в пятнышко своей крови. Она поводила большим пальцем ноги по густой жиже крови, что смешалась на полу с мелким сором. Ирина принялась вспоминать.
Ей привиделась деревня, куда ее возили в детстве летом, сирень во дворе у бабки и спелые ягоды клубники. Сок клубники так похож на кровь. Затем сторожевая собака с умными и преданными янтарными глазами. Собака послушно таскала ей брошенные палки, она же потом разорвала в клочья зайца на дедовской охоте. Кровавое заячье месиво в пасти ласкового Полкана. Она вспомнила себя в четырнадцать лет, когда начала пробуждаться ее красота. Как смотрела она в зеркало на своё обнаженное тело, гладя налитую грудь, плотный живот. И пальцы в крови, что сочилась между ног, тогда напугали ее чуть ли не до смерти. Всплыли огни зимней новогодней Москвы, роскошь, волшебство и красота. И на фоне этой сказки о добре – бомж, лежащий на остановке со стеклянными глазами. Кровь запеклась на его полураскрытых губах. Она заново ощутила тяжесть голого мужского тела, жадные губы и красивые усы, так приятно щекотавшие кожу. И резкая боль, вышедшая кровавым фонтаном из лона. Теперь сын, которого она приложила к груди. До этого он был весь в ее крови. Наконец церковь, переливающаяся огнём церковных свечей. Священник приложил к ее рту хлеб и вино, она приняла и сглотнула. Тело и кровь Христовы. Вечное тело и вечная кровь, лишенные порочной грязи греха.
– Спасибо, – Сашин голос вывел Ирину из гипноза. – Ты превосходно умеешь мыслить. Ценю женщин, в голове которых не гремит пустота.
– Ты кончил? – Ирина вытерла грязный палец об пол.
– Да. Хочешь посмотреть?
Ирина кивнула и подошла к холсту. Перед возникла она сама, стоящая на коленях и скрестившая руки на груди. Из-за спины торчали чёрные крылья, они отрывались, растягивая кожу, оставляя на спине кровавые борозды, стекающие красными струйками на ступни. Демон, очистившийся через кровь, превращался в дочь человеческую. В зелёных глазах застыло выражение ужаса.
– Ну красота же ведь? – Саша самодовольно скрестил руки на груди.
– Гений ты или безумец? – Шептала Ирина.
– Гений. Но иногда, пожалуй, обычный безумец.
Саша довольно поглядел на новую картину. Блистательно. Истинная красота в своём каноничном виде. Со времен Лидии он не писал ничего подобного. Саша жадно поглядел в зеленые глаза своей новой музы, чувствуя возрождение высшей точки своей гениальности. Властным движением Саша протянул Ирину к себе и поцеловал, прокусив ее губы до крови. Рубикон был перейден. Они вступили в свою жестокую игру.
Человек всегда был собственник в душе
Во всем виновна спесь «венца творенья».
И гордость в нем зудит, кровь начинает жечь,
Рассудок слаб, готов на преступленья.
Когда предмет любви с улыбкою глядит,
Но ласки и слова мимо тебя проходят,
Тот демон, что внутри, на волю полетит,
Ты сам ему даёшь желанную свободу.
Он будет горячо нашептывать на ухо,
Дразнить тебя, губить, заставит ревновать.
И в сердце станет нестерпимо глухо,
Не вправе он иль она другого целовать.
Подумай хорошо, сколь многих погубила
Безудержная ревность, что порожденье зла.
Все лучшее в тебе в разы она убила,
А жертвам этой дряни вовеки нет числа.
Глава 45
С появлением Алеши жизнь Вадима пугающе наладилась. Алёша дал Вадиму гораздо больше, чем Вадим ему. Вадим стал расторопнее, ведь теперь приходилось нести ответственность не только за себя. Полуфабрикаты отныне не годились, Вадим мог травить себя, но не имеет права портить желудок ребёнку. Он выучился готовить полноценные завтрак, обед и ужин, заодно преподал уроки и дяде Гере. Пристрастился к уборке, даже стал находить в ней особое удовольствие. Намывая полы по старинке с тряпкой в руке, Вадим представлял, как стирает с себя всю греховную скверну. Чем чище дом, тем опрятнее жизнь в целом.
– Вадим, так нельзя, – улыбалась Ира. – Ты так превосходно ведёшь хозяйство, что я совсем разленилась.
