– Ты вправе выбирать, и у тебя ещё будет время над всем поразмышлять. Смотри, слушай – сердце подскажет тебе. Но если ты останешься здесь, то я хотел бы, чтобы ты жил в нашей семье. И Лефеат, и дети будут только рады этому, я знаю… Да, вот ещё что: мечи твоего отца хранятся у нас. Когда ты будешь постигать искусство боя, может быть, ты выберешь их своим главным оружием.
У Саваса заблестели глаза: он вспомнил, как совсем недавно надевал пояс с двумя мечами, точь-в-точь такими же, как у отца, только из оранжевого туфра, и бежал на улицу играть с Веревом и Гарурагом… Но огонь его глаз тут же потух, прогорев за мгновение девятьсот восемьдесят три года…
Десятка два раз Малам ответил на приветствия дорлифян, пока вместе со своими друзьями шёл к дому Управляющего Совета. Но никто из них не удивился разношёрстной компании его и уж тем более не заподозрил, что эти шестеро приглашены на секретный разговор. На все вопросы, которые могли бы потревожить чью-нибудь голову, в воздухе витал очевидный ответ – приближение Нового Света. В преддверии праздника на улицах Дорлифа появилось много разного люда, и почти все номера в «Парящем Ферлинге», в «Небе Вместо Крыши» и в маленькой гостинице с незатейливым названием «Три Комнаты и Стол» уже были заняты. И всё-таки… и всё-таки нашёлся один намётанный глаз, который заприметил в шествии этой шестёрки что-то этакое, и, как только это произошло, расстояние между глазом и шестёркой с каждым шагом сокращалось…
– Хорош твой Дорлиф!.. Хорош! – прохрипел Гройорг, обращаясь к Маламу. – Вот только дома на ваших полянах какие-то не такие.
– Почему не такие?! – неожиданно раздалось за спиной квадратного человека и заставило его вздрогнуть и воскликнуть:
– Ой!
Все шестеро остановились и оглянулись.
– И на каких таких полянах?! – вылупившийся из воздуха голос обрёл вылупленные глаза и всё остальное, что нужно было для того, чтобы ошарашить Гройорга.
– Да я просто так сказал, – почему-то начал он оправдываться перед незнакомцем, – вовсе не ругая, вовсе не хваля.
– Почему ж тогда «ой», если просто так? – продолжал наседать тот.
Гройорг понял наконец, что это ему не нравится, и сам перешёл в наступление.
– А почему ты здесь, а не там, где тебя ищут, Мал-Малец в помощь мне?
Незнакомец опешил и стал оглядываться по сторонам. Потом спросил примирительным тоном:
– А кто ищет-то? Уж не Дороди? Где она? Скажи, добрый человек. Я её с тыльной стороны обойду.
В разговор вмешался Малам: он знал, как может досаждать людям тот, кто прицепился к Гройоргу.
– Приветствую тебя, Руптатпур. Ты, никак, меня не заметил?
– Малам?! И вправду не заметил! Да разве ж за этим квадратным заметишь?! – снова огрызнулся Руптатпур, тыча пальцем на Гройорга.
– Руптатпур! Руптатпур, остановись! Это мой друг Гройорг – не обижай его. Не видишь, он маленький?
Гройорг хрипло засмеялся.
– Не видишь, я маленький, Мал-Малец в помощь мне?
Всем стало весело… кроме Руптатпура.
– Кто ж их разберёт, чьи они друзья… и что замышляют… и чем им наши дома не по нутру, – пробурчал он и ретировался.
– Руптатпур! Дороди передай, чтобы ко мне за паратом зашла! Скажи, Малам свежего насушил! – крикнул ему вслед морковный человечек.
– Теперь всему Дорлифу про нас разболтает, – заключил Гройорг. – Я таких болтунов знаю.
– Болтун-то он болтун – это правда, но сболтнуть не сболтнёт, – поправил его Малам. – Разве что Дороди, жене своей, на ухо шепнёт. А Дороди – женщина мудрая.
На скамейке возле дома Управляющего Совета сидел какой-то парень.
– Это Нэтэн, младший сын Фэлэфи, – сказал Семимес Дэниелу и Мэтью и обратился к нему: – Добрый день, Нэтэн!
– Добрый! – ответил тот, поднимаясь со скамейки. – Как твоя нога?
– Какая из двух? – спросил Семимес, и это был его ответ.
– Молодец, Волчатник, – одобрительным тоном сказал Нэтэн.
И голос его, твёрдый, незажатый, не прячущийся за одной нотой, и взгляд его глаз, открытый и немного вызывающий, и горделивая осанка говорили о том, что этот юноша не привык сомневаться. Лицом он напоминал Дэниела, и его легко можно было принять за его брата. Ростом он был повыше Дэниела и пошире в плечах.
Дэниел и Мэтью переглянулись: их удивило это неожиданное «Волчатник».
Семимес никогда (даже если его просили об этом) не упоминал о случае, после которого и прилипло к нему это лестное прозвище. Пугающую правду знал только его отец. Сам Семимес знал лишь часть правды, ту, что видели его глаза. Остальные же дорлифяне ошибку принимали за правду.
