– Риточка, все в порядке! Парень же за тебя переживает, и имеет право знать кто я и что я. Я правильно понимаю, молодой человек?
– Правильно, – коротко киваю.
– Ну так не переживайте, намерения у меня самые честные. Сам я давно вдовец, есть дочь, уже взрослая, двадцать четыре года. Одинок…И порядком от этого устал. А ваша мать прекрасная, обворожительная женщина, и я считаю, что мне несказанно повезло ее встретить.
В ответ мне очень хочется спросить, всегда ли он так пафосно разговаривает, но я сдерживаюсь. По крайней мере точно не портовый грузчик. Молча дружно отхлебываем чай, сверля друг друга глазами. Воздух на кухне напряженно звенит.
– Риточка, я наверно пойду, – через минуту сдается Ариэль.
– Да, конечно, я провожу, – подскакивает мать со стула.
Встав, Гадович протягивает мне руку. Тоже встаю, чтобы пожать. Мужик щурится, задирая голову – он мне по плечо.
– Какой вы высокий, молодой человек, – одобрительно цокает, – Маргарита говорила, что вы играете в баскетбол?
– Да у меня и папа немаленький, – заверяю его, криво улыбнувшись.
Ариэль поджимает губы в тонкую линию.
– Что ж, возможно когда-нибудь я убежусь в этом лично.
– Возможно, – копирую его тон.
– До свидания. Рад был познакомиться.
– И я.
Наконец Ариэль в сопровождении матери покидает кухню. Жарко шепчутся о чем-то в коридоре. Потом слышу, как целуются… Это царапает раздражением, но я слишком вымотан и устал, чтобы должным образом на это реагировать. Да вообще на самом деле плевать…
Хоть у кого-то личная жизнь налаживается. Не то, что у меня.
У меня вот по ощущениям теперь не будет никогда этой личной жизни. Малек меня не простит. А я не хочу никого и ничего, кроме нее.
Хлопает входная дверь. Мама возвращается на кухню. Потуже запахнув шелковый халат, присаживается на соседний стул.
– Ну, сынок, рассказывай что у тебя произошло.
– Ну, сынок, рассказывай что у тебя произошло, – предлагает мама, пододвигая к себе кружку с чаем.
И этот, казалось бы, элементарный вопрос будто стул из-под меня выбивает. Мгновенно впадаю в ступор, смотря в мамины внимательные глаза и судорожно пытаясь сообразить, как именно все это преподнести.
Как вообще можно такое рассказывать, глядя в глаза собственной матери? В те глаза, в которых ты всегда самый лучший, самый умный, самый достойный…
И хочется смалодушничать и соврать, чтобы так и оставалось. Или хотя бы приукрасить, чтобы не ощущать себя полным дерьмом. Но в тоже время потребность все выложить вдруг настолько мощная, что я начинаю понимать, почему в религии придумали исповедь.
Да… Выложить. Только как? Я открываю рот, а слова не идут. Хмурюсь, сжимая пальцами край столешницы.
– Даже не знаю с чего начать…– в итоге хриплю.
– Как-то постарайся, а то уже пугаешь, – хмурится мама, – Все живы хоть?
– Ну как сказать…– издаю нервный смешок, – Викторию отвезли в больницу в прединсультном состоянии, сейчас в палате интенсивной терапии… Но вроде все живы, да.
У мамы вытягивается лицо, чашка в её руках с громким стуком опускается на стол.
– Из-за тебя? Ты с ней поругался что ли? И отец тебя посреди ночи выставил? Из-за…этой?! – частит возбужденно мать.
И я совершенно не понимаю по ее эмоциональному тону – то ли она недовольна мной, то ли отцом, то ли такой слабой на здоровье Викторией.
– Нет, с Викторией я не ругался, – сразу торможу ее, – Я…
И вот дальше сложно! До аритмии.
– Мам, я…– длинно выдыхаю, смотря на свою руку, лежащую на столе, и разом выдаю, – Я поспорил на Малину с парнями еще в начале сентября, и об этом теперь узнал весь универ. Слили фотки ее… голые… Сегодня утром. Не я, но…Но делал я. Админы в чатах быстро почистили, но все равно, думаю, прилично разошлось, и… И в общем, вечером дома был скандал. Малина теперь хочет бросить учебу и вообще уехать непонятно куда, Виктория, когда узнала, дело дошло до скорой. А отец, вернувшись из больницы, попросил меня из дома. Вот так, – заканчиваю глухо свою сумбурную речь.
Заткнувшись, на мать поднять глаза не могу, разглядываю свои пальцы. В комнате гробовое молчание. Затишье перед бурей…
– Зачем ты к ней вообще полез? К этой девке малолетней? – дрогнувшим голосом интересуется мать через несколько секунд, оживая, – Сдалась она тебе?!
– Она не "девка". И "сдалась"…– тихо отрезаю.
Противно педергивает от ее слов. Внутри мгновенно разворачивается какая-то черная буря. Я думал…
Я думал, она меня осуждать будет! А не на Малька наезжать! Ну уж нет…
Поднимаю на маму тяжелый взгляд. На ее лице смятение. Эмоции, самые разные, постоянной рябью искажают черты.
– Ну как же не девка, если сфотографировать себя дала… Такой! – брезгливо поджимает губы мама, – Ясно же, что вся в родительницу свою! Но ты то! Ты!! Не противно было на нее… – и у нее даже дыхание срывается от избытка возмущения, – Как бы не заразился ничем! – всплескивает руками.
Меня внутри аж подрывает. Гнев красной вспышкой застилает взгляд на секунду, и стоит невероятных усилий сдержаться и не выпустить его наружу. Сама то…!
