Руки мои были завернуты за спину и застегнуты в наручники. Вдобавок цепь браслетов была продета через вертикальный брусок спинки стула – далеко не убежишь. Я сидел в комнате для допросов местного отдела полиции. За столом передо мной возвышался мелкий, черный, прыщавый кавказец – тот самый, который вместе с сержантом задержал меня на улице Подъячева в районе Бумкомбинат. На столе перед мужиком разложено было то, что я достал по их приказу из карманов: бумажник с правами, ключи от чужой машины и от чужой квартиры (на улице Радищева), секретный телефон, стопка пятитысячных, некогда полученных от Вячеслава Двубратова в виде аванса.
Кроме маленького кавказца, в комнате присутствовал еще один персонаж – за моей спиной маячил настоящий мордоворот, болезненно полный мужик. Тоже в штатском. Похож он был на заплечных дел мастера, поэтому его присутствие мне активно не нравилось.
Надо было понять, какого лешего меня задержали. Вырисовывались разные варианты. Слишком много вариантов, потому как в последнее время я наследил всюду и много. Может быть, до местных ментов дошел сигнал из Москвы и меня хотят допросить в связи с убийством Вячеслава Двубратова? Или я проявил излишнюю активность здесь, в Сольске? И эти полицаи, что собрались вокруг меня, работают на Влада? И я в своих расспросах слишком залез на его территорию? Или, может, губернатор решил меня припугнуть для острастки – чтоб не лез к его женушке, не спаивал? А может, просто бабка Харитонова позвонила в ментовку, на меня нажаловалась? Впрочем, тогда вряд ли в ход пошли бы наручники.
Поэтому я начал первый:
– Скажите, почему я задержан? Каков мой статус? Я подозреваемый? Если да, то в чем? По какому уголовному делу?
– Заткни фонтан, Синичкин, – лениво проговорил кавказец за столом. Он не спеша перебирал мои документы, взвесил в руке стопку банкнот, пересчитывать не стал. Посмотрел визитки. – Частный сыщик, значит. Из Москвы. Приехал тут. Лезешь своим носом в чужие дела. Ковыряешься. Тебя кто сюда прислал?
Я промолчал, но особого пристрастия в своем вопросе кавказец не проявил. Продолжил все тем же неспешным тоном хозяина жизни:
– Нечего тут тебе делать. Нечего лазить всюду. Нос свой сувать. Понял, Синичкин? Птичка, блин, певчая. Давай, уматывай из города, пока цел. Хорошо меня понял? Садись прям щаз на тачку свою и дуй в город-герой Москву, столицу нашей родины. Ты понял меня? Хорошо понял?
Он сделал еле уловимый жест пальцем – я не осознал, что он означал, однако мордоворот, что стоял у меня за спиной, понял его очень даже хорошо. Молниеносным движением надел сверху на мою голову черный полиэтиленовый пакет, плотно прижал его к шее. Я знал о подобных методах допросов, практиковавшихся в российских ментовках. Больше того, некогда написал рапорт об увольнении в том числе потому, что не хотел ни в чем подобном участвовать. Болтали, что методы активного воздействия теперь вроде бы остались в прошлом – но, видимо, далеко не везде. До Сольска очищение рядов органов правопорядка пока не докатилось.
Быть лишенным воздуха – удовольствие не из приятных. Но я, в отличие от многих гражданских жертв подобных пыток, знал, что к чему и почему. Поэтому не стал биться и орать, а просто в самый первый момент вдохнул, сколько мог, и попытался расслабиться. Получилось, честно говоря, не очень. Рефлексы никуда не денешь, и минуту спустя я судорожно вздохнул еще раз. Воздух пока имелся, но маловато. Потом попытался наполнить легкие снова – но воздуха не стало вовсе. Еще один безуспешный глоток. Я дернулся, на радость своим мучителям – и потерял сознание.
Очнулся я оттого, что мордоворот поливал меня водой из графина. Прыщавый кавказец сидел за столом и смеялся.
– Кажется, ты начинаешь понимать, Синичкин, – сказал он весело.
– Гнида ты. Садист. Как земля носит.
– Он пока не все еще понял. Ну-ка, Петруха, повтори.
И издевательство повторилось: черный пакет на моей голове, жесткие чужие пальцы на горле, постепенное утекание воздуха, паника, страх, потеря сознания.
А потом – снова. И снова.
Наконец, при очередном просветлении, я взмолился:
– Хватит, мужики. Хватит. Я все понял. Клянусь вам: прямо сейчас сажусь за руль и больше в Сольск ни ногой. И все, что здесь видел и слышал, – забыл напрочь. Только отпустите. Христом Богом прошу. Хватит. Не надо. Дайте воды. Отведите в туалет. А главное, не мучайте больше.
Кавказец кивнул, и Петруха расстегнул мои наручники. То, что я задумал и предпринял в дальнейшем, было совершеннейшей глупостью, однако я не мог отказать себе в том, чтобы попытаться.
Петрухе я, развернувшись, нанес сдвоенный удар – в глаза и в низ живота. От удвоенной боли он заорал и полностью вышел из строя.
Схватив стул, на котором сидел, я обрушил его через стол на кавказца. Стул – не лучшее оружие в ближнем бою, но мне доставило огромное удовольствие выражение ужаса в его глазах, когда я замахивался. И то, как он полез под стол после моего первого удара.
